Эвелины. Нина положила руку на стол, ладонью вверх. Мавина встала рядом с таким видом, будто готова ударить любого, кто приблизится лишний раз. Тая стояла чуть позади, белая как мел. Дамиан не двигался у стены.

Аврелия спросила:

— Готовы?

Нет.

— Да.

Пепел коснулся метки.

Боль пришла сразу.

Не как удар. Как дверь, которую распахнули внутрь нее.

Зал исчез.

Нина оказалась в темном коридоре памяти.

С одной стороны — жизнь Эвелины. Белое платье Роувенов. Детская часовня. Марк смеется. Дамиан у алтаря. Октавия у камина. Настойки. Слабость. Ленты. Дверь. Лиора. Боль.

С другой — жизнь Нины. Мокрый асфальт. Суд. Развод. Бывший муж. Документы. Кофе в пластиковом стакане. Квартира, где она впервые ночевала одна и не плакала до утра.

Две жизни не сливались.

Нет.

Они стояли рядом, как два берега.

Между ними — горящее Сердце.

И на краю первого берега стояла Эвелина.

Не мертвая. Не живая. В белом платье, с темной лентой в руках. Она смотрела на Нину без злости.

— Ты не я, — сказала она.

Нина не смогла ответить.

Эти слова были тем, чего она боялась.

Эвелина подошла ближе.

— Но они хотели, чтобы я перестала быть собой раньше, чем ты пришла.

В ее руке вспыхнула лента:

“Ищи не в лице. Ищи в том, за что я боролась”.

— Я не успела, — сказала Эвелина.

Голос был тихим, но ясным.

— Я дошла до двери. Дальше боль. Пепел. Он. Она. Чаша. Потом я падала. Я не хотела уходить. Но меня вытолкнули из тела, как голос из письма.

Нина чувствовала, что плачет, хотя в памяти не было слез.

— Я не просила занять твое место.

— Знаю.

— Я не знаю, как вернуть…

— Не надо.

Эвелина посмотрела через Сердце туда, где был Крайтхолл.

— Жизнь нельзя вернуть, если ее уже взяли. Но смерть можно не отдать им. Ты это делаешь.

— Они скажут, что я чужая.

— Ты чужая их лжи.

Эвелина улыбнулась.

Грустно.

Почти тепло.

— Моей боли ты не чужая.

Нина закрыла глаза.

— Что мне сказать Суду?

— Правду. Не всю, которую они не поймут. Ту, которая имеет значение.

— Какую?

Эвелина протянула ей ленту.

— Мой голос не исчез. Он нашел женщину, которая умеет говорить громче.

Сердце ударило.

Два берега вспыхнули светом.

Нина увидела сцены: Эвелина шьет ленты. Нина читает их. Эвелина просит Агну спрятать правду. Нина открывает комнату первой жены. Эвелина пишет Дамиану. Нина заставляет его признать, что не слушал. Эвелина хочет развода, не зная слова процедуры. Нина произносит его в зале.

Не одна жизнь.

Непрерывность цели.

Нина услышала голос Аврелии издалека:

— Леди Эвелина?

Свет начал рваться.

Эвелина отступала.

— Подожди, — сказала Нина. — Дамиан…

Эвелина остановилась.

На лице ее прошла боль.

Не любовь уже. Не надежда. Рана.

— Он виноват.

— Да.

— Но пусть не прячет вину за искуплением. Если останешься когда-нибудь, то не потому, что он страдает красиво.

— Я знаю.

— И не потому, что дом нуждается.

— Знаю.

— Только если сама.

Нина кивнула.

Эвелина исчезла в золотом свете.

Боль вернулась.

Зал вернулся.

Нина сидела за столом, Тая держала ее за плечи, Мавина что-то кричала Аврелии, Аврелия прижимала королевскую печать к чаше, Нэрис стоял бледный, Севар смотрел слишком внимательно, Дамиан у стены был белее мела.

На столе перед меткой пепел сложился в строку.

Не на старом языке.

На понятном всем:

“Голос прежней Эвелины не прерван. Воля к правде возникла до удара. Новая сила не отменяет старого права”.

Зал молчал.

Аврелия первой произнесла:

— Проверка завершена. Королевский пепел подтверждает: требование леди Эвелины о Суде и разводе не является навязанным после ритуального удара. Сомнение в праве голоса отклоняется до основного заседания.

Севар встал.

— Формулировка “новая сила” требует толкования.

— На основном Суде, — ответила Аврелия. — Не сегодня.

— Но…

— Не сегодня, лорд Вейр.

Он замолчал.

Нина пыталась дышать ровно.

Метка болела так, будто ее разрезали заново, но внутри было странно тихо. Не спокойно. До спокойствия далеко.

Но теперь она знала.

Эвелина не исчезла в ней бесследно.

И Нина не была просто воровкой чужой судьбы.

Она была продолжением просьбы.

Тая плакала открыто.

Агна, сидевшая в ряду свидетелей, буркнула:

— Вот и договорились, мертвая с живой.

Никто не стал ее поправлять.

После проверки Нину почти сразу увели в северное крыло. Мавина ругалась, Тая поддерживала, Аврелия шла рядом, не позволяя никому остановить их вопросами. Дамиан не пошел следом.

Но у дверей северного крыла Нина обернулась.

Он стоял в конце коридора.

Один.

Смотрел не на нее — на ее руку.

Наверное, он тоже видел строку пепла.

Наверное, слышал, что прежняя Эвелина хотела правды до смерти.

Наверное, понял: он потерял не тихую жену в ночь измены. Он терял ее все три года, каждый раз, когда не слушал.

Нина не сказала ничего.

Он тоже.

Этого было достаточно.

В покоях Мавина уложила ее на постель и заявила, что если леди Эвелина встанет до