поздний.

Он сел не напротив кровати, а сбоку, оставляя расстояние. Нина оценила это молча.

— Как метка? — спросил он.

— По словам Мавины, я перестала немедленно разваливаться.

— Звучит как ее похвала.

— У нее все похвалы похожи на угрозы.

Уголок его губ дрогнул, но улыбка не появилась.

— Она сказала мне то же самое о моей руке. Только грубее.

— Значит, рука заживет.

— Да.

Он замолчал.

Нина не помогала.

Она уже слишком много раз видела, как мужчины приходят “поговорить” и ждут, что женщина сама разложит им путь к извинению: где встать, что сказать, как выглядеть раскаявшимся, как получить хоть каплю облегчения. Нет. Если пришел — говори сам.

Дамиан смотрел на свои перевязанные пальцы.

— Я пришел просить прощения.

Нина спокойно ответила:

— Я не обещаю его дать.

— Знаю.

— И не обязана слушать.

— Да.

— Но все же пришли.

Он поднял глаза.

— Потому что молчать дальше было бы опять удобно мне.

Хорошее начало.

Нина молчала.

Дамиан вдохнул медленно.

— Я не прошу прощения за заговор Вейров. За Грэха. За пепельные формулы Севара. За долги Марка. За старые преступления моего дома. В них есть моя вина как главы рода — я не видел, не проверял, не слушал, позволил чужим рукам хозяйничать там, где обязан был держать порядок. За это я отвечу на Суде и после него.

Он замолчал на миг.

Потом продолжил:

— Но сейчас я прошу прощения не как глава рода. Как мужчина, который предал жену.

Тая у окна замерла.

Нина не отвела взгляда.

— Я изменил тебе не потому, что меня полностью лишили воли. Не потому, что брак был холодным. Не потому, что Лиора умела говорить нужные слова. Не потому, что Сердце трещало, род давил, Совет ждал наследника, а я устал быть камнем, на который все опираются. Все это правда, но не оправдание.

Он говорил ровно, но каждая фраза давалась усилием.

— Я изменил, потому что позволил себе захотеть места, где от меня ничего не требуют, кроме слабости. Лиора дала мне это. Я взял. И в тот миг я выбрал не тебя, не клятву, не дом. Себя. Самую худшую, самую трусливую часть себя.

Нина почувствовала, как внутри что-то болезненно дернулось.

Не жалость.

Узнавание.

В прошлой жизни бывший муж говорил иначе. “Ты меня не понимала”. “Мне было тяжело”. “Она просто оказалась рядом”. “Я не хотел разрушать”. “Ты сама стала холодной”.

Никто не говорил: я выбрал трусость.

Дамиан сказал.

И от этого не стало легче.

Точнее, стало — но не там, где хотелось.

Боль перестала метаться в поисках адреса. Адрес был назван.

— В ночь годовщины, — продолжил он, — когда ты вошла… когда прежняя Эвелина вошла, я должен был выгнать Лиору. Сразу. Не потому, что это спасло бы уже сделанное, а потому что это было единственное правильное действие. Я не сделал. Я думал о скандале, о Сердце, о последствиях, о том, как остановить шум. Я снова думал не о боли женщины передо мной, а о том, как удержать форму мира, где мне все еще удобно быть правым.

Нина сжала пальцы на одеяле.

Перед глазами вспыхнуло: Лиора в золотом плаще, Дамиан у камина, фраза “не устраивай сцену”.

— Да, — сказала она тихо. — Именно это вы сделали.

Он побледнел, но кивнул.

— Да.

— И она умерла после этого.

Он закрыл глаза.

— Да.

Тая тихо всхлипнула у окна, но не вышла.

Дамиан открыл глаза снова.

— Я не знаю, как просить прощения за смерть. Любые слова меньше того, что случилось. Я не буду говорить, что не хотел ее смерти. Это правда, но бесполезная. Никто из нас, кто не хотел, не сделал достаточно, чтобы она жила.

Нина долго смотрела на него.

Снаружи в коридоре кто-то прошел и быстро удалился. Дверь оставалась открытой. Ветер из окна чуть шевелил ленты на столе.

— Вы просите прощения у меня, — сказала она наконец. — Или у нее?

Он не ответил сразу.

— У обеих.

— Это удобно.

— Нет. Это страшно. Потому что перед тобой я могу хотя бы говорить. Перед ней уже нет.

Нина почувствовала, как дыхание стало короче.

Эвелина в памяти сказала: “Он виноват”.

И еще: “Если останешься когда-нибудь, то не потому, что он страдает красиво”.

Нина держалась за это как за поручень.

— Вы не можете просить у мертвой так, чтобы она ответила, — сказала она. — Значит, есть риск, что будете искать ответ у меня.

— Я знаю.

— И?

— Поэтому я не буду считать твое молчание согласием. Не буду считать помощь Сердцу примирением. Не буду считать то, что ты носишь ее тело, обязанностью принять извинение за нее.

Он поднял перевязанную руку и положил на стол лист.

— Я написал это тоже. Для Суда и для тебя.

Нина не взяла сразу.

— Что там?

— Обязательство. Если Суд даст тебе право на развод, я подпишу разрыв брака без возражения. Если ты захочешь покинуть Крайтхолл, я обеспечу дорогу, защиту, деньги, людей, документы и право на имя, которое ты выберешь. Если ты захочешь остаться до закрытия дела, ты останешься как хозяйка и сторона Суда, не как моя жена в супружеском смысле. Если захочешь уйти после дела — я не стану торговаться Сердцем.

Нина медленно взяла лист.

Почерк был его. Формулировки