в этом мире почему-то было горьким.

— Сначала свидетели, — сказала она. — Потом решим по метке.

Аврелия кивнула.

— Разумно.

— Не удивляйтесь так.

— Я скрыла.

— Плохо.

Мавина фыркнула.

Проверка проходила в малом зале королевского дознания, который за последние дни стал почти привычным. Длинный стол, печати короны, архивные папки, два ряда стульев для свидетелей, стража у дверей. В дальнем конце — лорды, допущенные как наблюдатели: Брант Хольвер, леди Сольмар, двое младших Эштаров и представитель дома Арвис. Севар Вейр сидел справа, рядом со своим поверенным магом. Лиору не привели. После ночного обряда Аврелия ограничила ее участие письменными вопросами, и Севар был вынужден изображать возмущение без дочери под рукой.

Дамиан стоял у левой стены.

Не у стола главы рода. Не рядом с Ниной. В стороне.

Когда она вошла, он поднял взгляд. На миг Нина увидела в нем вопрос, который он не задал: держишься?

Она не ответила. Только прошла к своему месту.

На стол перед ней Тая положила футляр с лентами. Нэрис — копии писем и пластину Роувенов. Аврелия — протокол признания Дамиана и показания Грэха.

Севар поднялся.

— Прежде чем начнется проверка, я заявляю протест против участия служанок и прачек в вопросе личности леди Эвелины. Низшие свидетели не могут судить о состоянии благородной крови.

Агна, сидевшая в ряду свидетелей, громко хмыкнула.

— Зато благородная кровь почему-то пачкает простыни так же, как все.

В зале кто-то кашлянул.

Аврелия даже не моргнула.

— Протест отклонен. Вопрос личности включает поведение, привычки, состояние здоровья и обстоятельства изменения, которые слуги могли наблюдать чаще родственников. Первый свидетель — Тая, служанка леди Эвелины.

Тая встала.

Нина не повернулась к ней, чтобы не давить взглядом.

Девушка подошла к месту свидетеля. Руки дрожали, но голос, когда она заговорила, оказался тише ожидаемого, зато ясным.

Аврелия спросила:

— Как давно вы служите леди Эвелине?

— Почти два года, леди Морн.

— Опишите состояние леди Эвелины до ночи годовщины.

— Она была слабой. Часто спала после настоек. У нее болела голова, тряслись руки, иногда она забывала, зачем вошла в комнату. Но не всегда. Когда она не пила настойку или выливала ее, становилась яснее. Тогда писала письма, спрашивала о договоре, просила отвести ее к мастеру Фалю или к Агне.

Севар мягко спросил:

— То есть леди Эвелина уже была нестабильна?

Тая повернулась к нему.

— Нет. Ее делали такой.

В зале стало тихо.

Аврелия кивнула:

— Продолжайте.

— После визитов леди Лиоры госпоже становилось хуже. После лекаря Грэха — тоже. Но перед самой годовщиной она начала прятать ленты. Сказала мне однажды: “Если я стану не собой, запомни, что я хотела правды, а не покоя”.

Нина закрыла пальцы на краю стола.

Она не знала этой фразы.

Еще один кусок Эвелины.

Севар поднялся:

— Позволено ли мне задать вопрос?

Аврелия кивнула.

— Коротко.

— Тая, узнаете ли вы в нынешней леди Эвелине прежнюю госпожу?

Тая побледнела, но не опустила глаз.

— Не так, как раньше.

Севар едва заметно улыбнулся.

— Прошу внести…

— Я не закончила, — сказала Тая.

Он замолчал.

Девушка сжала руки.

— Прежняя госпожа была как человек на тонком льду. Она боялась сделать шаг, потому что все вокруг говорили: если лед треснет, виновата она. Нынешняя госпожа… она как будто уже падала под лед и выбралась. Она говорит резче. Знает, как спрашивать. Не просит прощения там, где виноваты другие. Но она борется за то же, за что прежняя госпожа пыталась бороться тайком. За договор. За письма. За правду о Лиоре. За свое право не молчать.

Тая глубоко вдохнула.

— Поэтому я думаю: это не чужая воля. Это воля, которую перестали глушить.

Нина не сразу смогла вдохнуть.

Аврелия записала.

Дамиан закрыл глаза.

Севар больше не улыбался.

Следующей вызвали Агну.

Старая прачка шла к месту свидетеля так, будто это не королевское дознание, а ее собственная прачечная, где все давно должны были работать быстрее.

— Говори громко, — сказала она Аврелии. — Слух у меня старый, но язык еще всех переживет.

Кайрен тихо прошептал:

— Я в нее верю.

Аврелия спросила:

— Агна, вы видели леди Эвелину до ночи годовщины?

— Видела. Девка таяла, как свеча на сквозняке. Но мозг у нее был целый, когда ее дрянью не поили.

— Она обращалась к вам за помощью?

— Да. Просила научить шить буквы в лентах. Говорила, что бумагу у нее забирают, письма не доходят, а если она начнет кричать, ее объявят больной. Умная была. Поздно, но умная.

Севар спросил:

— Вы хотите сказать, что нынешняя леди Эвелина — та же женщина?

Агна посмотрела на него как на грязное полотенце.

— Я хочу сказать, что если человека годами бить по голове, а потом он встал и начал бить в ответ словами, не надо удивляться, что голос другой.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, чем ты заслужил.

Аврелия сухо сказала:

— Агна.

— Ладно. Нет, она не такая же. Такая же померла бы. Эта живая. Но нитка та же. Узел другой.

Нэрис тихо повторил:

— Нитка та же. Узел другой.

— Не воруй слова, архивный сухарь.

— Только с указанием источника.

Несколько человек в зале не выдержали и усмехнулись. Напряжение на миг дрогнуло.

Но потом поднялся Марк.

Он