чём-то большем, чем политический акт, о целом спектре взаимосвязей в том, как человек использует животных и природу. Мысль, к которой он переходит далее, в любом другом контексте показалась бы крайне удивительной:

«Я попытался проанализировать теорию Маркса с точки зрения животных. Для них было очевидно, что концепция классовой борьбы в человеческом обществе — чистая иллюзия, поскольку, когда надо было эксплуатировать животных, все люди объединялись против них: настоящая борьба ведётся между людьми и животными. Отталкиваясь от этого исходного тезиса, было уже нетрудно разработать сюжет моей повести»[70].

Настоящая борьба между животными и людьми: действительно ли это центральная тема «Скотного двора»? Трудно утверждать подобное, чтобы не разрушить при этом саму основу повествования. Мне кажется, на самом деле происходит вот что: глубокое отождествление трудящихся и эксплуатируемых животных с трудящейся и эксплуатируемой беднотой сохраняется, почти незаметно, как фундамент для разоблачения той «чистой иллюзии... классовой борьбы в человеческом обществе» — под людьми здесь понимаются капиталисты и революционеры, старый правящий класс и новый, на которые, каковы бы ни были их различия и конфликты, всегда можно рассчитывать в деле угнетения тех, на чьих плечах они держатся, и даже — как в финале повести — в готовности сплотиться против них. Здесь Оруэлл выступает против чего-то большего, чем просто советский или сталинский опыт. Отрицается и самосознание рабочих, и возможность подлинной революции.

Это отрицание, я бы сказал, бесчеловечно. Но парадокс Оруэлла как раз в том, что на этом фундаменте отчаяния он умудряется взрастить живой и деятельный гуманизм: чувство товарищества среди страждущих, которое он ощущает очень глубоко, а также — в более активном ключе — критический скептицизм эксплуатируемых, тот неожиданный вид сознания, который пронизывает всё повествование. Я уже говорил, что «Скотный двор» уникален среди книг Оруэлла, потому что в нём нет «фигуры самого Оруэлла» — того самого одиночки, который восстаёт против конформизма, но в итоге оказывается побеждён и поглощён системой. Этот образ здесь скорее спроецирован на коллективное действие: именно это происходит с животными, которые освобождают себя, но затем, через насилие и обман, снова оказываются в рабстве.

Коллективная проекция имеет ещё один эффект. Происходящее, при всей его горечи, становится общим, а не изолированным опытом; и надрыв истерзанных нервов, безысходность одинокого пути сменяются в критическом повествовании живым, открытым диалогом. В самом процессе глубокого осмысления и вскрытия опыта поражения проявляется парадоксальная уверенность, твёрдый, живой и ироничный интеллект. Благодаря этому Оруэллу удаётся создать исключительно сильную и чистую прозу. «Все животные равны... но некоторые животные равнее других». Неудивительно, что эта фраза вошла в обыденную речь, обретя смысл гораздо более глубокий, чем просто сатира на предательство революции. Это одно из тех непреходящих утверждений о пропасти между иллюзией и реальностью, теорией и практикой, которое охватывает очень широкий спектр явлений. Во многих эпизодах «Скотного двора» этот мощный и освобождающий интеллект превращает горькое восприятие в активную и конструктивную критику. Помимо частностей конкретной аналогии и, как ни парадоксально, помимо более фундаментального отчаяния, это живое осознание объединяет и даёт опору. Даже последняя печальная сцена, где обманутые животные переводят взгляд с человека на свинью и со свиньи на человека и не могут их различить, несёт в себе чувство, выходящее за рамки разочарования и поражения. Понимание того, что они одинаковы, потому что действуют одинаково (невзирая на ярлыки и формальности) — это момент обретения сознания, потенциально освобождающее открытие. В своём малом масштабе и в своих ограниченных рамках «Скотный двор» обладает радикальной энергией, которая выходит далеко за пределы своего исторического контекста и обретает собственную форму бессмертия.

Грэм Грин о литературной ответственности в военное время (1945)

Что бы вы ни говорили о писателях — об их частной жизни, их привычках в еде или вкусе в выборе рубашек, — я думаю, вам придётся признать, что такого понятия, как литература умиротворения, никогда не существовало.

Писатели могут пребывать, как и все остальные, в опиумном дурмане Мюнхена и Ялты, но из этого сна не рождается литература.

Литература фокусируется, прежде всего, на точном выражении личного видения, в то время как политика умиротворения — это вопрос компромисса.

Тем не менее, в военное время необходима известная доля уступок, и писателю лучше помалкивать. Он не должен поддаваться унынию или тревоге, не должен обижать ценного союзника и не должен даже насмехаться...

То, что мистер Джордж Оруэлл может опубликовать свою «аллегорию» «Скотный двор» — сатиру на тоталитарное государство и на одно государство в частности, — это отрадный признак наступившего мира. До меня дошёл слух, будто рукопись в своё время была представлена на рассмотрение в Министерство информации — этот колоссальный памятник политике умиротворения, — и тамошний чиновник отозвался о ней весьма нелестно. «Не могли бы вы сделать их какими-нибудь другими животными, — якобы сказал он, имея в виду диктатора и его соратников, — а не свиньями?»

Ибо перед нами история политического эксперимента на одной ферме, где животные, следуя наставлениям почтенного хряка, организуются и в конце концов изгоняют своего хозяина, человека по фамилии Джонс.

Хряк не доживает до триумфа своей революции, но два других борова, Снежок и Наполеон, вскоре навязывают своё лидерство остальным обитателям фермы. Никогда прежде животные не работали на мистера Джонса с таким воодушевлением, с каким они вкалывают теперь — на самих себя, как они искренне верят. У них есть гимн «Скоты Англии»; у них есть семь вдохновляющих заповедей Анимализма, которым их научил старый хряк и которые начертаны на стене амбара у всех на виду.

1. Каждый, кто ходит на двух ногах, — враг.

2. Каждый, кто ходит на четырёх ногах или имеет крылья, — друг.

3. Животные не должны носить одежды.

4. Животные не должны спать на кровати.

6. Животные не должны убивать себе подобных.

7. Все животные равны.

Над садом при ферме реет их знамя — старая зелёная скатерть, на которой белой краской изображены копыто и рог.

Это печальная повесть, и то, что она действительно вызывает грусть, а не кажется лишь отдалённым эхом человеческих слабостей, — свидетельство незаурядного таланта мистера Оруэлла. Мы искренне сопереживаем судьбе лошадки Молли[71], старого осла Бенджамина и Боксёра — не знающего отдыха бедолаги коня, которого так легко обмануть. Наполеон изгоняет Снежка и устанавливает единоличную власть при помощи своры свирепых псов, и постепенно Семь заповедей переписываются или стираются, пока, наконец, на двери амбара не остаётся лишь одна фраза: