провалу. История, которая недостаточно хороша как способ постижения реальности, также оказывается несостоятельной и как способ выхода из неё; и хотя никто не вправе требовать от «Скотного двора» решения «русского вопроса» — что никогда и не входило в её задачу, — тем не менее верно и то, что её политическая значимость скорее кажущаяся, чем реальная. Она принесёт что-то вроде прозрения тем, кто в нём ещё нуждается, скажем, членам книжного клуба «Книга месяца», но помимо этого в ней совершенно нет никакой политики.

Эдмунд Уилсон об эффективности аллегорической басни (1946)

«Скотный двор» Джорджа Оруэлла — это сатирическая аллегория о прогрессе — или, скорее, регрессе — русской революции. Если вам скажут, что в книге речь идёт о стаде коров, лошадей, свиней, овец и домашней птицы, которые решают прогнать хозяина и управлять фермой самостоятельно, но в итоге превращаются в нечто практически неотличимое от людей — причём свиньи становятся высшей кастой и эксплуатируют других животных точно так же, как делал фермер, — и если вы услышите, что Сталин выведен в образе борова по кличке Наполеон, а Троцкий — в образе борова по имени Снежок, вы вряд ли сочтёте такой сюжет многообещающим. Однако истина в том, что это первоклассная вещь. Как правило, мне трудно даются эти современные аллегорические басни; я терпеть не могу рассказы Киплинга о лошадях, сопротивляющихся профсоюзному движению, или о пчелином улье, который гибнет из-за проникновения социализма[79], и я никогда не мог проникнуться чарами «Ветра в ивах»[80]. Но мистер Оруэлл развил свою тему с такой простотой, остроумием и беспристрастностью, которые роднят его с Лафонтеном[81] и Геем[82], его проза настолько ясна и лаконична, настолько безупречно соответствует его цели, что «Скотный двор» выглядит вполне достойно даже в сравнении с Вольтером и Свифтом.

До войны мистер Оруэлл не был широко известен в Америке или даже, как мне кажется, в самой Англии. Он принадлежит к числу нескольких английских писателей, которые только начинали завоёвывать признание в те годы неразберихи и напряжённости и чьи достойные труды оставались в тени и трудно пробивали себе дорогу, пока шла война. Но я полагаю, что сейчас он, вероятно, займёт место среди самых способных и интересных литераторов, выдвинутых Англией в этот период; и поскольку он сейчас завоёвывает репутацию в нашей стране[83], я хотел бы рекомендовать издателям обратить внимание на его ранние романы и мемуары. У него есть роман под названием «Дни в Бирме» — заголовок обманчиво намекает на воспоминания отставного чиновника, — но это, безусловно, одно из немногих написанных со знанием дела и по-настоящему превосходных художественных произведений об Индии со времён Киплинга. Книга Оруэлла не является столь же продуманной и виртуозно выполненной, как «Поездка в Индию» Э. М. Форстера[84]; однако автор, родившийся в Бенгалии и служивший в бирманской полиции, буквально пропитан своей темой, в то время как Форстеру приходилось её изучать специально. Эта книга (которую, как я понимаю, было разрешено опубликовать в Англии лишь после того, как в текст под давлением Министерства по делам Индии были внесены изменения) не привлекла, насколько я помню, никакого внимания, когда вышла у нас, но её определенно стоит переиздать под более броским и подходящим названием. Она познавательна как картина жизни Бирмы и примечательна как литературное произведение.

Нортроп Фрай об успехах и неудачах различных сатирических приёмов в «Скотном дворе» (1946)

Сатира Джорджа Оруэлла на русский коммунизм, «Скотный двор», только что появилась в Америке, но слава опередила её: наверняка к этому моменту каждый уже слышал про притчу о животных, которые восстали и основали республику на ферме; о том, как свиньи захватили власть и как под предводительством диктатора, борова по имени Наполеон, они в конце концов превратились в человеческих существ, которые ходят на двух ногах и размахивают кнутами так же, как это делал старый фермер Джонс. На каждом этапе этой угасающей революции один из семи принципов первоначального восстания подвергается искажению, так, к заповеди «Животные не должны убивать себе подобных» добавляются слова «беспричинно», когда происходит массовая расправа над так называемыми сочувствующими изгнанному борову по имени Снежок; а заповедь «Животные не должны спать на кровати» дополняется фразой «с простынями», когда свиньи переезжают в людской дом и присваивают себе все предметы роскоши. В итоге остаётся лишь одна заповедь, получившая вид «Все животные равны, но некоторые животные равнее других», в этот момент Скотный двор, который опять стал называться Господским двором, вновь принимают в сообщество человеческих ферм, после того как соседи осознают, что на этой ферме «низшие» животные работают усерднее и едят меньше, чем на любой другой, в конечном итоге, образец пролетарской республики становится образцом эксплуатации труда.

История написана очень умело, особенно эпизод со Снежком, который наводит на мысль о том, что «троцкист» у коммунистов — это понятие того же ментального порядка, что и «еврей» у нацистов, а злая ирония последних дней рабочего коня Боксёра — это, пожалуй, по-настоящему великая сатира. С другой стороны, сатира в эпизоде, соответствующем немецкому вторжению, кажется мне одновременно глупой и бессердечной, а финальное превращение свиней в людей в самом конце является странным нарушением трезвой логики повествования. Причина смены метода заключалась в том, чтобы завершить историю, показав финал коммунизма при Сталине как точную копию его начала при царе. Подобное сопоставление, разумеется, полная бессмыслица, и поскольку мистер Оруэлл не может не знать, что это бессмыслица, его мотивом для такого шага было, по-видимому, то, что он не знал, как иначе придать своей аллегории изящную афористичную завершённость.

В «Скотном дворе» используется одна из классических формул сатиры — разрушение принципов ради целесообразности, величайшим примером которой является «Сказка бочки» Свифта. Это описание того, как утопические стремления застревают в зыбучих песках человеческой природы; нечто подобное мог бы написать современник Артемуса Уорда[85] об одной из попыток создания кооперативных общин в Америке в прошлом веке. Но именно по этой причине книга совершенно бьёт мимо цели как сатира на русскую модификацию марксизма и как выражение разочарования, которое многие люди доброй воли испытывают по отношению к России. Причину этого разочарования гораздо точнее можно было бы описать как разрушение принципов ради целесообразности. Ведь суть марксизма определенно заключалась в том, что это было первое революционное движение в истории, которое попыталось оттолкнуться от конкретной исторической ситуации, а не от пространных априорных обобщений типа «все люди равны»,