животных казнят за те же преступления, что фигурировали на процессах в России: например, овца признается в том, что «мочилась в пруд», а гусь — в том, что утаил шесть колосков и съел их ночью. Повесть заканчивается полной победой Наполеона и свиней, которые правят «Скотным двором» более деспотически и куда более эффективно, чем их прежний двуногий хозяин, распутный мистер Джонс.

(...)

Вполне можно допустить, что любая революция «предаётся», поскольку насилие, необходимое для её совершения, неизбежно порождает восхищение самим насилием, что приводит к злоупотреблению властью. Революция — это насильственное устранение отжившего и неэффективного правящего класса другим, энергичным и эффективным, который занимает его место, пока хватает жизненных сил. Заповеди «Звериной революции», такие как «животные не должны убивать себе подобных» или «все животные равны», вероятно, не могут быть воплощены путём революционного захвата власти, но лишь через внутреннюю работу разума или моральной философии в сердце животного. Если мы взглянем на Россию без той специфической горечи, что свойственна разочарованному революционеру, мы увидим колоссальной мощи управленческий деспотизм — куда более могущественный, чем его царский предшественник — в котором, по большому счёту, несмотря на полицейский режим, который показался бы нам невыносимым, массы счастливы, и в котором достигнуты огромные успехи в материальном прогрессе (например, независимость женщин, равенство полов, автономия расовых и культурных меньшинств, использование науки для повышения уровня жизни, веротерпимость и т. д.). Если бы Сталина и его режим не любили так же сильно, как боялись, то «Скотный двор», занимающий величайшую часть суши, не сплотился бы, чтобы отбросить самую эффективную армию вторжения, которую когда-либо знало человечество. И если Сталина действительно любят, значит он и его режим не могут быть в точности такими, какими они представляются мистеру Оруэллу (в самом деле, финальная жестокость Наполеона по отношению к Боксёру — если Боксёр символизирует пролетариат — не находит параллелей ни в одном эпизоде карьеры Сталина, разве что имеется в виду политика выжженной земли). Однако не стоит зацикливаться на этих соображениях. «Скотный двор» — одна из самых приятных книг, вышедших после войны; она восхитительно написана, в ней неуловимо чувствуется та интуиция, глубина и словесная лаконичность, что были присущи Свифту — учителю Оруэлла.

Айзек Розенфельд о «сути» «Скотного двора» (1946)

«Скотный двор» — краткая история русской революции в декорациях скотного двора, которая охватывает период от Октября до событий, заходящих чуть дальше пакта Сталина-Гитлера, — является типичным продуктом подобного ума, со всеми достоинствами и недостатками его качеств. Книга облекает факты в художественную форму, но не проникает глубоко под поверхность и демонстрирует лишь тот необходимый минимум воображения, который требуется для переноса событий в мир животных. Факты изложены верно, и все значимые из них учтены; интерпретация в этих рамках проста и правдива. Предполагаемое нравственное отношение к реальным историческим событиям — это сам собой разумеющийся гнев, направленный против бессмыслицы и крючкотворства партийной диалектики, а также против того, что во многом благодаря текстам Оруэлла стали определять как благонамеренный, свойственный людям либерального склада акт подчинения мифу о тиране. По крайней мере, косвенно Оруэлл в этой книге вновь подтверждает свою верность более древнему и благородному либерализму, который по-прежнему считает своим величайшим сокровищем право на свободу суждения. Тем не менее, эта книга разочаровывает; её лучшие усилия сосредоточены где-то посередине — между скудоумным монстром ортодоксального сталинизма и закалённым, искушённым антисталинским интеллектом, которому всё это и многое другое уже давно известно.

Если кратко: боров Старый Майор незадолго до смерти делится жизненными уроками с обитателями Господского двора мистера Джонса, объясняя животным, как их эксплуатирует Человек (капитализм), и призывает к революционному созданию лучшего общества (Манифест Коммунистической партии). Животные прогоняют Джонса с фермы и отбивают его попытки вернуть власть (Революция и поражение контрреволюции). Под предводительством двух свиней — Наполеона (Сталин), остающегося скорее в тени, и Снежка (Троцкий с лёгкой примесью Ленина — для простоты Владимир Ильич выведен из повествования, появляясь лишь как диббук[76], который делит с Марксом личность Майора, а с Троцким — личность Снежка) — животные устанавливают режим, свободный от Человека, основанный на коллективной собственности, обобществлённом производстве, равенстве и т. д. Свиньи, как самые умные из животных, формируют бюрократию, которая поначалу не имеет особых привилегий, это длится до тех пор, пока не вспыхивает фракционный спор о темпах индустриализации и стратегии Мировой революции: Снежок-Троцкий изгнан, а Наполеон-Сталин приходит к власти. Далее следуют (в воплощении животных) важные эпизоды: лишения и голод, рост национализма, отмена прав и свобод рабочих, фальсификации, Московские процессы, ложные признания, чистки, философские ревизии — лозунг «Все животные равны» превращается в «Все животные равны, но некоторые животные равнее других» — пакт Сталина-Гитлера и так далее — всё это гораздо интереснее как упражнение по поиску исторических параллелей, нежели как самостоятельная история.

Самым досадным для меня при чтении был вопрос: в чём же смысл «Скотного двора»? Неужели в том, что свиньи с их дошедшим до крайнего свинства главным боровом всегда будут оставлять ни с чем овец и лошадей? Если так, то зачем мудрить с разоблачительной аллегорией; почему бы, подобно Джеймсу Бёрнему[77], не признать так называемую «историческую необходимость»? Но это не так — подтверждением чему служат слова самого Оруэлла в его недавней статье в журнале «Polemic», где он обрушивается с критикой на Бёрнема[78]. И если мы не должны делать этот заплесневелый вывод о свиньях, то что же тогда?

Хотя Оруэлл, я уверен, не стал бы всерьёз продвигать теорию великих злодеев в истории, похоже, что он, тем не менее, опирался на неё при написании «Скотного двора». В этой притче действуют всего два мотива (что само по себе является упрощением до степени недостоверности, если воспринимать притчу так, как она задумана); один из них — благой, принадлежащий Снежку, терпит поражение, а другой — дурной, принадлежащий Наполеону, побеждает, вероятно, потому, что история принадлежит самым беспринципным. Я не считаю это личной позицией Оруэлла, так как его творчество показало: он знает, что это ложь и пустая трата времени при историческом анализе; однако это позиция его воображения, оторванного от того, что ему известно, — удобная почва, сама по себе являющаяся небылицей, на которой он строит свою аллегорию. (Если марксизм действительно потерпел крах, то самое ироничное в этом провале то, что его приписывают свинству человеческой натуры.) Именно здесь бессилие воображения — неспособность расширить притчу, включить в неё хотя бы часть сложности реальных событий — становится тождественным политическому