и ставило перед собой научные, а не утопические цели. Маркс и Энгельс разработали революционную методику, основанную на анализе истории, известном как диалектический материализм, появившийся в девятнадцатом веке, когда метафизический материализм был модным учением, однако Маркс и Энгельс всегда настаивали на том, что это совершенно отличная от метафизического материализма вещь.

Сегодня в западных демократиях марксистский подход к историческим и экономическим проблемам — осознанно или нет — является неотъемлемой частью сознания современного образованного человека в той же степени, что электроны или динозавры, в то время как метафизический материализм мёртв как додо[86] — или был бы мёртв, если бы не одно обстоятельство. По ряду причин, главной из которых является обширность требований, предъявляемых революционеру революционной философией, только что упомянутое различие совершенно не смогло закрепиться на практике так же успешно, как в теории. Официальный марксизм сегодня на первой странице заявляет, что диалектический материализм следует чётко отличать от метафизического, а затем со второй страницы и до конца настаивает на том, что марксизм, тем не менее, является законченной материалистической метафизикой опыта, дающей материалистические ответы на такие вопросы, как существование Бога, происхождение познания и смысл культуры. Таким образом, вместо того чтобы включиться в массив современной мысли и придать ему революционную динамику, марксизм превратился в замкнутую догматическую систему, причём настолько исключительную в своём отношении к остальной современной мысли, что он кажется всё более архаичным и сектантским. При этом у данного метафизического материализма нет иного основания, кроме его первоначальной диалектики, его программы революционного действия. Результатом становится абсолютизация целесообразности, которая превращает саму целесообразность во всеобщую истину. Отсюда проистекает та безрассудная интеллектуальная нечестность, которую так трудно не заметить в современном коммунизме и которая, естественно, способна рационализировать любую форму действия, какой бы жестокой она ни была.

Итак, по-настоящему глубокая сатира на русский коммунизм должна была бы в большей степени сосредоточиться на скрытых причинах его превращения из диктатуры пролетариата в своего рода пародию на католическую церковь. Мистера Оруэлла не волнует мотивация: он делает своего Наполеона необъяснимо амбициозным — и на этом ставит точку; для него какая-нибудь древняя ретроградная банальность в духе «человеческую природу не изменить» оказывается вполне подходящей моралью для его притчи. Но он, как и Кёстлер, являет собой пример тех многочисленных писателей в западных демократиях, которые на протяжении последних пятнадцати лет изо всех сил пытались принять русскую интерпретацию марксизма как собственное мировоззрение, но потерпели неудачу.

Роберт Пирс об Оруэлле и Толстом (1998)

Параллели между российской историей и сюжетом «Скотного двора» знакомы каждому. Пожалуй, они даже стали для нас общим местом, ведь нюансы, описанные в книге, имели более широкое тоталитарное значение, выходящее за рамки какой-то одной страны: Оруэлл использовал мотивы не только из русской, но и из итальянской («Муссолини всегда прав») и немецкой истории. Однако в книге есть один нюанс, которому, кажется, нет эквивалента в реальной жизни: это переписывание первоначальных целей революции, принципов Анимализма. Разумеется, революционные идеалы в России и других странах были преданы и извращены, но открытого отказа от марксистской риторики не было. Хотя Сталин игнорировал теорию в своих действиях и навязывал свою волю силой оружия и пропаганды, он никогда не переставал на словах клясться в верности первоначальным идеалам. Даже когда он обвинял старых большевиков на показательных процессах 1930-х годов, он изо всех сил старался доказать, что именно они — а не он — согрешили против «священного писания» марксистско-ленинской идеологии. Что же в таком случае вдохновило Оруэлла на его блестящие и едкие переформулировки?

Во-первых, необходимо рассмотреть, каким именно образом заповеди из первой главы «Скотного двора» искажались по ходу действия книги. Заповедь «Животные не должны спать на кровати» превратилась в «Животные не должны спать на кровати с простынями». «Животные не должны употреблять спиртные напитки» сменилась на «Животное не должно пить спиртного сверх меры». «Животные не должны убивать себе подобных» стала звучать как «Животные не должны убивать себе подобных беспричинно». Самая известная из них, «Все животные равны», переродилась во «Все животные равны, но некоторые животные равнее других». Короче говоря, каждая заповедь получила дополнение — оговорку, которая по сути меняла её смысл на противоположный.

В российской политической истории этому нет прямых параллелей. Однако Лев Толстой наблюдал очень похожее искажение в истории русской церкви, о чём рассказывает Леон[87] в своей биографической книге о нём. То, что Толстой считал важнейшими заповедями Нагорной проповеди, в устах священников Русской православной церкви превратилось практически в свою противоположность. Исходное «Не гневайся» превратилось в «Не гневайся без причины»[88]. Слова «без причины» были для Толстого ключом к пониманию того, как извращалось Писание. Разумеется, любой гневающийся оправдывает себя наличием причины, какой бы пустяковой или несправедливой она ни была, поэтому Толстой догадался (и вскоре нашёл тому подтверждение[89]), что эти слова были позднейшей вставкой, призванной обесценить первоначальный наказ. Аналогичным образом предписания не клясться, не противиться злу насилием, не судить и не судиться были отменены и превратились в свою противоположность, когда церковь стала искать компромисса с гражданской властью.

Ознакомление Оруэлла с выдержками из Толстого в биографии Леона, как показано выше, вполне могло вдохновить его на пересмотр принципов Анимализма. Это, разумеется, нисколько не умаляет достижений Оруэлла. Именно он должен был, во-первых, увидеть применимость банальной — однако в данном контексте гениальной — фразы «без причины» к своей собственной работе, а затем придумать аналогичные оговорки. Но это позволяет утверждать, что происхождение этих деталей из «Скотного двора» гораздо шире, чем тот мучительный период истории, в котором жил Оруэлл. Это также даёт основания заявлять, что Толстой оказал важное влияние на Оруэлла.

Хотя это предположение может показаться более спорным, вполне возможно, что Оруэлл прочёл оригинальные книги Толстого — либо до публикации книги Леона, либо заинтересовавшись краткими выдержками из неё. Мы знаем, что Оруэлл был готов обыскать «весь Лондон» в поисках нужного ему текста Толстого[90]; и как библиофил он всегда был в курсе выходящих новинок, даже в мрачные дни 1940 года. Дополнительным доказательством в пользу этой версии служит тот факт, что Оруэлл для пущего эффекта выделял свои дописки курсивом, как это делал Толстой, в то время как в цитатах у Леона всё было набрано обычным шрифтом[91].

Если Оруэлл действительно обращался к оригинальному переводу Эйлмера Моуда[92], то он мог найти и другие меткие переформулировки Толстого, которые вполне могли повлиять на его собственные. Говорить «не гневайся без