Хотя Оруэлл был рад тому, что его книга стала инструментом разоблачения советского мифа, он всё больше беспокоился из-за того, как правые силы использовали её для доказательства того, что любые революционные изменения обречены на провал. Выделяя в качестве ключевого момента эпизод, где свиньи присваивают яблоки и молоко, он подчёркивает: если бы «у других животных хватило ума настоять на своём тогда, всё было бы в порядке»[129]. Мечта Майора могла бы осуществиться. Массы должны быть «бдительны» и готовы «выгнать своих лидеров, едва только они сделают свою работу»[130]. Этот посыл довольно сильно отличается от той антикоммунистической пропаганды, которая так часто окружала и окружает этот роман.

Для самого Оруэлла «Скотный двор» стал пропуском в зал литературной славы. Первый тираж в 4,5 тыс. экземпляров был мгновенно распродан; в Великобритании продажи достигли 25 тыс. копий за пять лет, а в США — более полумиллиона всего за четыре года. Из маргинальной фигуры левого толка Оруэлл превратился в одного из самых прославленных писателей современности, чьи произведения — «Скотный двор» и «1984» — регулярно адаптировались для радио и телевидения. В 1954 году по «Скотному двору» был создан первый в истории мультфильм, ставший экранизацией литературного текста. Тем не менее, в последние годы жизни, — когда ему приходилось в одиночку растить приёмного сына после внезапной смерти жены, а туберкулез принимал всё более тяжелую форму, — успех того, что сам Оруэлл называл «маленьким памфлетом»[131], приносил лишь слабое утешение.

Джордж Оруэлл, как и многие его читатели, осознавал, что главным достижением книги стало умение «сплавить воедино политическую и художественную цели»[132]. Именно поэтому — пятьдесят лет спустя, несмотря на крах советской системы, несмотря на растворение демократического социализма в либерализме и вопреки привычке литературных критиков отдавать предпочтение сложным текстам для деконструкции — «Скотный двор» всё так же читается с удовольствием и пользой как в учебных классах, так и за их пределами, оставаясь одной из самых впечатляющих сатир на то, что сам Оруэлл метко окрестил «граммофонным разумом»[133].

В. К. Летемендиа о широком значении «Скотного двора» (1992)

Несмотря на репрессивные черты советского режима и попрание им основных свобод человека, Оруэлл всё же считал его жизненно важным примером для рабочего класса во всём мире. Настоящая опасность заключалась в представлении, будто он и есть воплощение социализма. Остро ощущалась потребность в новой форме демократического социализма, созданной и поддерживаемой народом. Между тем Оруэлл допускал возможность того, что такие формы демократического социализма в других странах могли бы благотворно повлиять на режим в России[134]. В аллегорическом контексте «Скотного двора» диктатура Наполеона всё же казалась бы шагом вперёд по сравнению с правлением фермеров-людей — согласно письму Оруэлла, властью «обычных тупых капиталистов»[135]. Для животных за пределами фермы она служила бы маяком надежды — при условии, что правда о внутреннем предательстве будет им чётко разъяснена. Ведь теперь их задачей стало бы построение собственного движения в демократическом духе, которое могло бы, по словам Оруэлла, «оказать возрождающее влияние»[136] на прогнившее царство свиней.

Когда «Скотный двор» наконец вышел в США в 1946 году, Макдональд снова написал Оруэллу, на этот раз чтобы обсудить книгу: «Большинство интеллектуалов-антисталинистов, которых я знаю... похоже, не разделяют моего восторга по поводу «Скотного двора». Они утверждают, что смысл вашей притчи в том, что революция всегда заканчивается плохо для угнетённых, а значит — к чертям её и да здравствует статус-кво. Моё собственное прочтение книги заключается в том, что она относится именно к России и не содержит каких-либо более масштабных заявлений о философии революции как таковой. Никто из оппонентов пока не смог убедительно возразить мне, когда я поднимал этот вопрос; они прямо признают, что это всё, на что вы претендуете, но всё же настаивают, что более широкий смысл подразумевается сам собой... Какой из взглядов, по-вашему, ближе к вашему замыслу?»[137]

Ответ Оруэлла заслуживает того, чтобы процитировать его полностью: «Конечно, я задумывал её в первую очередь как сатиру на русскую революцию. Но я также стремился придать ей более широкое применение в том смысле, что такая революция (заговор с целью вооружённой революции во главе с людьми, неосознанно жаждущими власти) может привести лишь к смене хозяев. Мораль, на мой взгляд, такова: революции приносят радикальное улучшение лишь тогда, когда народные массы бдительны и знают, как выгнать своих лидеров, едва только они сделают свою работу. Переломным моментом в сюжете должен был стать момент, когда свиньи оставили молоко и яблоки себе (Кронштадт). Если бы у других животных хватило ума настоять на своём тогда, всё было бы в порядке. Если люди думают, что я защищаю статус-кво, то это, на мой взгляд, потому, что они стали пессимистами и полагают, будто диктатуре или капитализму в духе laissez-faire[138] нет никакой альтернативы. В случае с троцкистами возникает дополнительная сложность: они чувствуют ответственность за события в СССР примерно до 1926 года и вынуждены допустить, что в это время произошло внезапное перерождение, в то время как я считаю, что весь процесс был предсказуем — и был предсказан немногими, например, Бертраном Расселом — исходя из самой природы большевистской партии. Я пытался сказать следующее: “Вы не можете совершить революцию, если не совершаете её сами для себя; не существует такой вещи, как благонамеренная диктатура”»[139].

Да, «Скотный двор» задумывался как нечто большее, чем сатира исключительно на российский режим. Да, это в самом деле означало, что правление свиней было лишь «сменой хозяев». И всё же книга не предрекала ту же судьбу всякой революции и ни в коей мере не утверждала, что фермер Джонс должен быть восстановлен в правах как более «благодетельный» диктатор, чем Наполеон. Исходя из письма Оруэлла, проблема, рассматриваемая в «Скотном дворе», касается самой природы революции. Пока каждый не будет совершать революцию ради самого себя, не передавая власть элите, надежды на свободу или равенство будет мало. Революция, в которой насилие и тайный сговор становятся наиболее часто используемыми инструментами, — речь идёт о тех случаях, когда ею руководит сознательно или бессознательно жаждущая власти группа, — неизбежно предаст свои собственные принципы[140]. Не сумев выразить протест, когда свиньи оставили молоко и яблоки себе, остальные животные уступили власть, которую могли бы иметь сами, правящим свиньям. Если бы они были «бдительны и [знали], как выгнать своих лидеров»[141],