возвышается над этим уменьшением, с ироничной отстранённостью наблюдая за тем, как пугающая сказка из современной истории сжимается до лилипутских размеров и смягчается до уровня притчи о скотном дворе. Пророчество возвеличивает тирана и принижает читателя; аллегория же возносит читателя и умаляет тирана.

Оруэлл по личному опыту знал, насколько отталкивающими могут быть свиньи. В одном из писем он отмечал: «Боров вырос до чудовищных размеров и на следующей неделе отправится к мяснику. Мы все жаждем от него избавиться — он такой прожорливый и сеет столько разрухи, что порой забирается даже на кухню»[147]. В жизни доставляющая хлопоты свинья идёт на убой; в зловещей сказке свинья сама решает, кому идти к мяснику, и не просто забирается на кухню, а обладает неоспоримой властью над всем домом. Однако характерное для жанра притчи упрощение неизменно позволяет читателю чувствовать себя в безопасной позиции недосягаемого наблюдателя.

Все события намеренно принижены. Раскулачивание на Украине низводится до куриного бунта из-за продажи яиц; всё заканчивается девятью погибшими от голода курочками — притчевый эквивалент миллионов крестьян, чьи жизни стали платой за возвышение Сталина. Свифт в «Лилипутии» подобным же образом низводит Реформационные войны до абсурдной распри между тупоконечниками и остроконечниками. Оруэлл использует тот же приём, чтобы сменить мучительные чувства, вызванные историей двадцатого века, на олимпийское спокойствие, делая события более доступными для восприятия. Обвинения в промышленном саботаже, выдвинутые на московских показательных процессах, превращаются в разбитое окно и засорённый сток, в то время как измена делу Революции находит своё подходящее воплощение в образе овцы, справляющей нужду в пруд.

Самой забавной «житейской» подменой из всех является описание отступничества Молли. Мы узнаём, что она стала доставлять «всё больше хлопот» и ходят слухи о чём-то «посерьёзнее», чем её привычное легкомыслие. То, что марксист и социальный философ Герберт Маркузе осуждает как соблазнение широких слоёв западного рабочего класса, подкупленного подачками общества потребления, здесь изображено в духе «падшей женщины» из викторианской мелодрамы, где Молли идёт по проторенной дорожке маленькой Эмили[148] и Хетти Соррел[149]. Добропорядочная Травка изо всех сил старается спасти беспутницу — которая получает от людей сахар и ленточки и даже была поймана in flagrante delicto[150], когда позволяла щекотать свои ноздри, — но попытка спасения столь же тщётна, как и увещевания миссис Пойзер[151]. Последнее, что слышат шокированные животные: Молли разъезжает по городу с развязным трактирщиком; после этого «больше никто на ферме никогда не упоминал о Молли». Позор этого падения подчёркнут в лучших викторианских традициях. Когда животные метафорически отворачивают лицо Молли к стене, читатель аплодирует остроумию этого упрощения и в своём веселье неизбежно упускает из виду всю серьёзность этого предательства с точки зрения Маркузе.

Цель Оруэлла — обуздать предмет, который в своём повседневном проявлении и привычном масштабе причинил бы писателю боль, тревогу и возмущение. Малое поддаётся контролю; когда Сталин становится свиньёй, а Европа — скотным двором, кошмар современной истории силой искусства превращается в легкомысленную и вдохновенную фантасмагорию.

Таким образом, критиковать Оруэлла за то, что он якобы унижает простой народ, изображая его в виде слабоумных, легковерных скотов, — значит неверно истолковать книгу. Аллегорическая басня создана не для того, чтобы оскорбить обычного человека, а для того, чтобы дистанцировать самого Оруэлла от ужаса: существование становится терпимым как эстетический феномен. Философ Шиллер утверждает, что человек свободен только в искусстве[152]. Немецкий писатель Томас Манн описывал свою тетралогию об Иосифе, написанную между 1926 и 1943 годами[153] (период, охваченный басней Оруэлла), как попытку уйти от кошмара, погрузившись в невинное и безмятежное творение Духа. Простота — важнейшая часть обезоруживающей стратегии Оруэлла. «Скотный двор», как ясно из подзаголовка «Сказка», представляет собой удобное упрощение, однако эта простота далась нелегко: «Единственная из моих книг, над которой я действительно проливал пот»[154], — писал он. Усилия Оруэлла были полностью оправданы...

Кристофер Холлис о литературных достоинствах «Скотного двора» (1956)

Толкование этой аллегории совершенно очевидно. Майор, Наполеон, Снежок — это Ленин, Сталин и Троцкий; Пилкингтон и Фредерик — две группы некоммунистических держав; марксистский тезис в изложении Майора гласит, что общество разделено на эксплуататоров и эксплуатируемых, и всё, что нужно сделать эксплуатируемым, — это восстать, изгнать эксплуататоров и захватить «прибавочную стоимость», которую они ранее присваивали; тезис Актона о развращении властью[155] и тезис Бёрнема, что лидеры эксплуатируемых, использовав демагогию равенства для избавления от старых эксплуататоров, создают на их месте не бесклассовое общество, а утверждают себя в качестве нового правящего класса; жадность и беспринципный прагматизм некоммунистических государств, которые с радостью готовы свергнуть коммунистов силой, пока думают, что это будет легко, однако начинают говорить о мире, когда задача усложняется и когда они понимают, что могут использовать коммунистов для удовлетворения собственной алчности; бесчестье среди отъявленных мерзавцев, в результате которого, — хотя жадность и стирает границы исходной идеологии, превращая свиней в людей, а людей в свиней, — мерзавцы всё равно ссорятся между собой, как поссорились нацисты и коммунисты, не из-за идеологических разногласий, а потому, что в обществе абсолютной подлости и двуличия нет места для доверия. Это толкование настолько очевидно, что ни один серьёзный критик не станет его оспаривать. Тех критиков из России, которые заявляли, будто видят в повести лишь общую сатиру на бюрократию без привязки к конкретной стране, вряд ли можно воспринимать всерьёз.

Однако даже полное согласие с политическими взглядами Оруэлла само по себе не сделало бы «Скотный двор» великим произведением искусства. Мир полон аллегорических басен, в которых та или иная страна олицетворяется тем или иным животным, и большинство из них — весьма занудные творения, причём независимо от нашего согласия или несогласия с выраженным в них мнением. Великой книге аллегорических басен требуется как высокое литературное достоинство, так и благая цель. И таким достоинством «Скотный двор», безусловно, обладает. Как справедливо утверждал сам Оруэлл, «Скотный двор» «был первой книгой, в которой я попытался с полным сознанием того, что делаю, сплавить воедино политическую и художественную цели»[156], — и ему это удалось.

Проблемы, которые ставит эта своеобразная художественная форма, заставляющая животных вести себя подобно людям, вполне очевидны. Писатель должен на всём протяжении повествования успешно выдерживать тонкий и причудливый баланс. Как справедливо отмечает Сэмюэл Джонсон в своей критике поэмы Драйдена «Лань и Пантера»[157], изначально есть некая абсурдность в том, чтобы заставлять животных обсуждать сложные интеллектуальные проблемы — природу церковной власти в случае с Драйденом