Ни один честный социалист или коммунист не игнорирует и не преуменьшает те структурные и политические проблемы и искажения, которые были характерны для Советского Союза и других государств, вставших на подобный путь. Фраза «равнее других» стала острой занозой в сознании левых, поскольку существование привилегированной элиты в любом социалистическом государстве является фундаментальным противоречием в политическом смысле. Для одних левых это служит доказательством того, что марксизм не является путем к социализму; для других — что марксизм был предан; для третьих — что марксизм оправдал себя выживанием государства. Ни одна из этих точек зрения, ни любая их вариация не находит в «Скотном дворе» ни развития, ни обогащения. Аргументация Оруэлла выстроена на ином уровне: она заключается в том, что социализм в любой форме не даёт простому народу больше надежды, чем капитализм; что он будет сначала предан, а затем взят в заложники теми силами, которые являются общими для людей и зверей; и что неэффективное и временами безобидное правление капитализма, которое хотя бы держит этих зверей под контролем, является меньшим злом. Это утверждение — альфа и омега Оруэлла.

Таким образом, аллегории советской истории в «Скотном дворе» — это всего лишь проекция событий: падение Троцкого, провал плана по электрификации, принудительная коллективизация, поиск правящей элитой «козлов отпущения» за собственные ошибки или иные бедствия. Использование животного мира в качестве инструмента аллегории само по себе не проясняет и не усиливает ни суть событий, ни те идеи, которые автор пытается донести. Оно определённо не делает аргументацию против советского социализма более убедительной. Напротив, это скорее подтверждает скрытую враждебность его противников самой мысли о том, что рабочий класс способен освободиться собственными силами. Эта книга никак не проливает свет на ключевой для любого социалиста вопрос: что пошло не так и почему? В конечном счёте она лишь утвердила левых в их заблуждениях, вызвав у них обратную реакцию.

Является ли тогда это эссе критикой «Скотного двора» за то, чем он не является, — за отсутствие позиции, которой у Оруэлла в любом случае никогда не было? Было бы не совсем честно отрицать, что как само допущение о сходстве людей и животных в их социальном или политическом существовании, так и использование этого допущения для высмеивания веры в то, что простые люди способны положить конец нужде и привилегиям, делают «Скотный двор» — по крайней мере, для автора этих строк — книгой довольно непривлекательной. Но не это делает её плохим литературным произведением.

Патрик Рейли о том, как притча ослабляет ужас (1986)

Сама стилистика притчи смягчает катастрофу своей лёгкостью, растворяя ужас в комедии. В жизни Оруэлл страшился тоталитарной пропаганды как высшего беззакония нашего времени, удушающего истину даже как теоретическую возможность, в художественном мире «Скотного двора» образ свиньи на лестнице с кистью в руках превращает ужас в юмор, возвращая Оруэллу и читателю спокойный контроль над ситуацией. Если другие животные и поддаются на нахальные уловки Крикуна, то тем хуже для них — читатель не так глуп, и когда он смеётся над неуклюжим обманом, он тем самым утверждает своё счастливое превосходство над ним. Материал, непереносимый в жизни, в искусстве становится источником комического наслаждения. Когда только что освобождённые животные, верные первому долгу победителей, выносят окорока из кухни Джонса для торжественного ритуала погребения, читателю предлагается скорее улыбнуться, чем скорбеть.

Власть комедии

В книге, где правит комедия, вполне уместно, что Джонса прогоняют с фермы лишь парой тычков и пинков и что, помимо его уязвлённой гордости, больше всего пострадали в Битве при коровнике его ягодицы. Разумеется, его возможная смерть от белой горячки достаточно ужасна, но это самоуничтожение, которое, подобно бедствиям в классической драме, происходит за сценой. Притча не приемлет ничего похожего на жуткий финал в екатеринбургском подвале [где был убит последний российский царь и его семья] — читателя бы отвратила сцена, где Джонсов топчут копытами или скармливают псам. Мы узнаём о том, что у Джонса есть дети, только благодаря старому выброшенному букварю, который свиньи выуживают из мусорной кучи, чтобы научиться читать. В реальности на свалку истории были выброшены сами дети царя, а не их учебник, но притча смягчает действительность. Оруэлл настаивает на бескровной революции. Когда позднее люди вторгнутся на ферму, Оруэлл не позволит убить никого из них в ходе успешной контратаки. Массивное копыто Боксёра обрушивается на череп конюха, который после этого лежит в грязи, по всей видимости, «без признаков жизни». Но и здесь нас ждёт то же желанное утешение, что и в шекспировской «Буре»: «Утешься! Пусть доброе твоё не стонет сердце: никто не пострадал»[145].

(...)

Крайне важно, что трагедия происходит в кругу животных и на их глазах. Читатель знает всё в «Скотном дворе» — в то время как сами животные пребывают в вечном неведении вплоть до финального, ошеломляющего превращения.

Читатель сохраняет контроль

В «Скотном дворе», если не считать возможного раздражения от того, что нас заставляют выбирать между Наполеоном и Боксёром (варианты, представленные в тексте, неприемлемы, а приемлемый — отсутствует), читатель всегда полностью владеет ситуацией. Злодей в «Скотном дворе», в отличие от героев «Отелло» или «1984», всегда виден насквозь, подчас до смешного — нас никогда так не пугает Наполеон, как Яго или Большой Брат. Читатель находится в выигрышном положении искушённого зрителя на сельской ярмарке, наблюдающего, как кучу мужиков дурачит третьесортный шарлатан. Оруэлл выхолащивает ужас, превращая его в комическое зрелище: якобы непьющий боров страдает от похмелья и клянётся, как и все мы, что больше ни-ни. Это сцена не из мира тоталитарного ужаса, Гитлера и Сталина, чисток и концлагерей, а из мира Дональда Макгилла [британского комика] с его анекдотами о тёщах, сомнительных интрижках на выходных и семейных ссорах.

Разумеется, животные смотрят на вещи совсем иначе, но для читателя Наполеон — не столько свирепый тиран, сколько комичный плут, чьи неуклюжие попытки двойной игры вызывают скорее смех, чем гнев. Когда человеческие тираны страдают от похмелья, они, вероятно, становятся ещё страшнее, ведь число казней растёт по мере того, как усиливается их мигрень. В романе «1984» мы вынуждены отождествлять себя с Уинстоном, главным героем, и мы боимся Большого Брата — и небезосновательно, ведь наши жизни зависят от его прихотей. В «1984» читатель сам оказывается во власти приёма уменьшения, который превращает его в ничтожное насекомое, подобное Уинстону, готовое в любой миг быть раздавленным до состояния неличности[146]. В «Скотном дворе», напротив, читатель невозмутимо