едва только они выполнят свою задачу, первоначальный дух «Скотного двора» мог бы быть спасён. Сама книга, как ясно даёт понять Оруэлл в своём письме, призывала не к отказу от революционных надежд, а к началу нового вида личной ответственности со стороны революционеров. Самым важным барьером на пути такой демократической социалистической революции был «советский миф»: если люди во внешнем мире всё ещё думали, что эта конкретная форма революции может преуспеть, не предав своих целей, то ничего нового достичь было нельзя. Финальная мысль в письме Оруэлла оптимистична: если люди приняли его послание за консервативное, то это была исключительно их проблема. У них не было уверенности в возможности альтернативы как капитализму, так и диктатуре. В каком-то смысле они были подобны тем животным, которые, когда Крикун заставил их выбирать между ложным набором вариантов —возвращение фермера Джонса или беспрекословное повиновение власти свиней, — не смогли принять во внимание возможность третьего пути: демократического социалистического общества. Ибо, хотя Оруэлл и был готов предоставить своему другу Макдональду довольно подробное объяснение своей истории о животных, его письмо совершенно ясно даёт понять, что бремя понимания «Скотного двора» по-прежнему лежит на читателе.

Учитывая поразительное соответствие между текстом и политическими комментариями Оруэлла о нём, было бы опрометчиво утверждать, что он утратил контроль над своей аллегорией в «Скотном дворе». Если разоблачение политических хитросплетений, скрытых за суровой прозой его аллегорической басни, требует времени и усилий, то это, должно быть, отчасти входило в его намерения: урок демократии не был лёгким, и следующий революционный шаг к демократическому социализму определённо не должен был повторить ошибки Старого Майора. Тем не менее, можно задаться вопросом: не является ли крупица надежды, оставленная в финальной сцене книги, слишком ничтожной, чтобы вдохновить новое поколение революционеров? Однако, если бы Оруэлл предложил простое политическое решение для ужасов тоталитаризма, его предостережение утратило бы силу. Читатель мог бы остаться благодушным, отстранённым от насущной необходимости личного участия в политических переменах, на которой делает такой акцент эта аллегория. Более того, если бы он придумал политическое решение для остальных животных, его могли бы обвинить в лицемерии: вся его аргументация — как внутри, так и вне текста — строилась на тезисе о том, что люди должны сами творить революцию и удерживать над ней контроль, если хотят, чтобы она оставалась верна поставленным целям. Обман со стороны свиней не был единственной неудачей «Скотного двора», ибо нелепое простодушие остальных животных и, по сути, наивное представление Старого Майора о революционных переменах были в равной степени повинны в последовавшей диктатуре. Оруэлл должен был предупредить читателей, что их апатия и бездумность столь же опасны, как и слепое восхищение сталинским режимом. Лишь тогда, когда все члены общества осознают насущную потребность в индивидуальной ответственности и честности как основе любой борьбы за свободу и равенство, основные цели социализма, — в том виде, в каком их видел Оруэлл, — смогут стать ближе. Между тем, ни один революционный акт не способен создать идеальный мир ни для животных, ни для людей, которых они олицетворяют в этой истории. Принятие идеи классовой борьбы не может привести к мгновенной трансформации общества, если те, кто намерен его изменить, не примут также тяжкое бремя политической власти — как во время, так и после революции. Хотя самой пагубной силой на «Скотном дворе» был практикуемый свиньями обман животных, наибольшая опасность заключалась в нежелании угнетённых существ верить в альтернативу власти свиней и власти людей. И всё же именно в утверждении достоинства, свободы и равенства, незримо присутствующем в благородных качествах мнимых «низших» животных, Оруэлл видел зачатки такой альтернативы. Именно поэтому в финале книги он оставляет открытой задачу переосмысления революции на более мудром и осторожно-оптимистическом основании.

Рикардо Квинтана об Оруэлле и сатире (1961)

Оруэллу, по-видимому, суждено остаться в истории главным образом благодаря двум своим сатирам. Понятно, почему именно сатирик завоевал всемирную аудиторию. Антитоталитаризм ближе, чем любая другая тема, к тому, чтобы считаться общей проблемой свободного мира. И его трактовка этой темы была блестящей — одновременно сенсационной и, согласно всем канонам эффективной сатиры, абсолютно верной. Из его эссе «Почему я пишу» (1947) мы знаем, что с 1936 года всё им написанное было «прямо или косвенно против тоталитаризма и за демократический социализм»; и что, более того, подобная литературная деятельность не была спонтанной или необдуманной. Напротив: «Чего я больше всего желал... так это превратить политическую литературу в искусство»[142]. Для критики творчества Оруэлла это в некотором роде обманчиво простое утверждение является подходящей отправной точкой и необходимым итогом.

В нашем столетии сатира имеет тенденцию отходить от своих традиционных форм и сливаться с разновидностью комического. В роли классифицирующего понятия выступит «экзистенциальная комедия». Гротескное, отталкивающее и откровенно ужасное здесь порождают всепоглощающую атмосферу горечи и поражения. Человеческая личность обречена на ироническую ничтожность. Была ли это та самая сатира, к которой Оруэлл пришёл на своем последнем этапе? Судя по «1984», некоторые сказали бы «да». Однако это означало бы игнорировать «Скотный двор» и, собственно, саму природу сатиры в том виде, в каком её, судя по всему, понимал Оруэлл. Он признавался в глубоком восхищении сатирическим искусством Свифта, в то же время отвергая всё — или почти всё, — что, по его мнению, составляло мировоззрение Свифта. Свифт, какими бы ошибочными ни были его принципы, обладал в степени, практически не имеющей равных среди прозаиков, тем неопределимым чувством стиля. Здесь само слово превращалось в искусство. Сатирик, стремящийся к чему-то большему, чем кратковременный успех среди своего поколения, должен, независимо от своих принципов, найти стиль, он должен довести искусство до совершенства. Как романист Оруэлл выбрал направление, явно ведущее к экзистенциальному эффекту. Его ранний натурализм был навязчивым и мрачным. Все изложенные события завершались состоянием дисфории[143]. Центральные персонажи неизменно осознавали себя, — в чём, безусловно, последовательно убеждали читателя, — антигероями. Следует, однако, заметить, что Оруэлл никогда не делал последнего шага к абсолютному отчаянию. Это не совсем иллюстративные романы (в то время у него не было чёткой социальной программы), но его чувство несправедливости обладает аргументированной последовательностью, которая превращает это сознание в устойчивую точку отсчёта. Жизнь жестока, да, но в ней есть внутренняя логика. Это не бессмысленный хаос.

Это случилось позже: как я уже упоминал, именно тогда Оруэлл пришёл к своей новой вере. Пришёл, однако, не имея в себе ни капли наивности. Он пережил дисфорию в острой форме, и она навсегда запечатлелась в его сознании.