равенства не подразумевало веры в «романтическую иллюзию того, что люди равны по характеру и интеллекту», но предполагало убеждённость в том, что социальное и экономическое неравенство губительно для общества[119]. В начале 1940-х годов, во время работы над «Скотным двором», Оруэлл также с одобрением писал о «растущей тяге к большему равенству»[120] среди англичан, надеясь, что наиболее вопиющие проявления неравенства в социальной, экономической и образовательной сферах будут устранены после войны[121]. Этот идеал большего равенства, очевидно, был основным догматом его демократического социализма. Однако его забота о реализации равенства сделала его крайне чувствительным к тому неприятному факту, что само понятие равенства уязвимо для циничных манипуляций со стороны политиков. В эссе «Политика и английский язык» (1946) Оруэлл вносит «равенство» в список тех слов «с неопределённым значением, используемых более или менее бесчестно»[122]. В романе «1984» он обнаруживает ещё более острую тревогу по поводу этого термина: здесь не только полностью отброшен идеал равенства в том понимании, которое вкладывали в него лучшие политические мыслители, но и само слово было сведено в «новоязе» к значению «одинаковый». Как формулирует Оруэлл в приложении «О новоязе», его прежние ассоциации больше не существуют:

«Например, новояз позволял сказать: «Все люди равны», — но лишь в том смысле, в каком старояз позволял сказать: «Все люди рыжие». Фраза не содержала грамматических ошибок, но утверждала явную неправду, а именно, что все люди равны по росту, весу и силе. Понятие гражданского равенства больше не существовало, и это второе значение слова «равный», разумеется, отмерло»[123].

Чтобы подчеркнуть эту мысль, Оруэлл цитирует отрывок из американской Декларации независимости, содержащий фразу «все люди созданы равными», и добавляет: «Перевести это на новояз с сохранением смысла нет никакой возможности»[124].

Это беспощадное искоренение освящённых веками смыслов понятия «равенство» можно заметить уже в «Скотном дворе», где сами свиньи формируют начальную ячейку. Свиньи с их идеей о том, что «некоторые животные равнее других», запускают процесс — завершившийся в мире «1984», — при котором слово «равный» начинает терять своё гражданское значение и в итоге подменяется понятием «идентичный». В начале «Скотного двора» термин «равный» ещё может сохранять свою революционную окраску в неприкосновенности, но к концу книги он несёт в себе радикально урезанный и зловещий смысл.

Если, как я полагаю, эта трактовка убедительнее общепринятой соотносится с главными темами, занимавшими Оруэлла в «Скотном дворе» и «1984», то весьма иронично и в то же время уместно, что лозунг породил подобное неверное понимание и применение; он всем своим видом напоминает утверждение, намеренно сформулированное автором так, чтобы создавать трудности при интерпретации в контексте, где манипуляция языковыми формами является неотъемлемой частью политического процесса.

Майкл Питерс о «Скотном дворе» 50 лет спустя (1995)

Едва ли найдётся много книг, известных столь же широко, как «Скотный двор». Опубликованная полвека назад, в августе 1945 года, в самый канун начала холодной войны, эта повесть, сочетающая в себе черты обычной сказки и исторической аллегории, до сих пор способна очаровывать и провоцировать, хотя та война теперь кажется частью ушедшей эпохи. Несмотря на то что книгу часто изучают в школах с ребятами тринадцати-четырнадцати лет, её редко можно встретить в учебных программах старших классов или университетов. Как и сам автор, его повесть занимает неоднозначное место в литературном мире. Тем не менее её слава среди читающей и, в какой-то степени, нечитающей публики неоспорима; лозунг «Все животные равны, но некоторые животные равнее других» прочно вошёл в наш язык.

Оруэлл предельно ясно выражал свои намерения при написании книги. Во время гражданской войны в Испании он воочию наблюдал последствия репрессий и обмана, свойственных сталинизму. Он хотел показать людям истинное лицо советского режима «в истории, которую мог бы легко понять практически любой», даже когда этот режим стал союзником Великобритании и США в борьбе с германским фашизмом. Оруэлл верил: без такого разоблачения невозможно создать подлинный социализм на демократических началах. Он создавал «Скотный двор» в Лондоне — сначала будучи журналистом на Би-би-си, а затем литературным редактором в «Tribune» — прямо под падающими бомбами; одна из них даже повредила рукопись, когда упала на улицу, где жил Оруэлл с женой. Путь книги к свету был поистине мучительным: издатели один за другим находили причины для отказа или затягивания публикации. Для Голланца, имевшего приоритетное право на издание, и для издательства «Faber» в лице Т. С. Элиота повесть казалась слишком резким выпадом против России, которая понесла колоссальные потери под Сталинградом. Издательство «Cape», прежде чем отклонить книгу, и вовсе проконсультировалось с Министерством информации, где опасались, что советские лидеры сочтут оскорбительным их изображение в виде свиней.

На другом конце спектра даже анархистское издательство «Freedom Press» приняло повесть в штыки. В Америке издательство «Dial Press» посчитало, что «истории о животных невозможно продать»[125]. Когда, в конце концов, Уорберг[126] согласился принять книгу, публикация была отложена почти на год — до самого конца войны в Европе. Вопрос о том, было ли это вызвано дефицитом бумаги (официальное объяснение) или политической необходимостью, до сих пор остается невыясненным. Из Парижа, куда Оруэлл отправился в феврале 1945 года, чтобы освещать войну для «The Observer» с места событий, он выверял корректуру, внеся одну последнюю правку. В сцене нападения на мельницу Наполеон остаётся стоять, а не падает на землю — это дань мужеству Сталина, который не покинул Москву во время наступления Гитлера. Оруэлл был полон решимости оставаться справедливым даже к своим врагам.

Когда «Скотный двор» наконец увидел свет, он неизбежно вызвал полемику, хотя и не совсем ту, что предполагалась изначально. С окончанием борьбы против фашизма начал разгораться новый конфликт — холодная война. Книга, которая когда-то фактически находилась под запретом из-за своей политической направленности, стала превращаться в инструмент пропаганды в борьбе Запада за моральный авторитет. Появилось множество новых переводов, некоторые из которых были созданы при поддержке Госдепартамента США; они распространялись в местах преобладающего влияния СССР — например, на Украине и в Корее. В 1947 году «Голос Америки» транслировал радиоверсию повести на Восточную Европу. Об успехе романа как средства пропаганды можно судить по тому страху и отвращению, которые книга вызывала у советской стороны: это выражалось как в изъятии тиражей в Германии[127], так и в отмене запланированных радиопостановок в Чехословакии[128]. Это происходило как раз накануне советских карательных мероприятий 1948-го и, позднее, 1968 года против режимов, которые