Теперь он жаждал чего-то абсолютного — того, что не было бы лишь тенью или искажением чего-то другого, — и верил, что это нашёл. Но он был неисправимым, въедливым аналитиком, изучая, ставя под сомнение и отвергая многое, что казалось ему фальшью. Он страстно верил в социализм, при этом презирал большинство социалистов и всех марксистов. Он был гуманистом, но гуманистом абсолютно современным в своей приверженности бесконечному критическому анализу. Он знал, что Шекспир нашёл способ создавать трагические ситуации, в которых люди страдают и ломаются, но одерживают победу над неведомыми силами, которые их сокрушают. Невозможно представить, чтобы Оруэлл воплотил своё гуманистическое видение в какую-либо форму трагедии, в стихах или в прозе. Он верил в жизнь, но с не меньшей убеждённостью он верил в абсолютное зло — силу, которую невозможно нейтрализовать чувствами.

Именно сатира дала ему возможность удерживать в равновесии позитивное и негативное. Для такого человека, как Оруэлл, это, по-видимому, было единственно возможным решением задачи, которую он поставил перед собой как писатель. Всегда ли в сатире достигается подобный баланс? Возможно. Если так, то сатира стоит особняком и от трагедии, и от того, что я назвал «экзистенциальной комедией», — в обоих этих жанрах господствует патетика (независимо от того, приводит она к катарсису или нет). Развязка, которую предлагает сатира, — вещь специфическая; это разрешение конфликта, при котором ни добро, ни зло, ни жизнь, ни смерть не отрицаются, но и не принимаются безоговорочно. Формальные аспекты «Скотного двора» и «1984», — то есть конкретный инструментарий и методы работы с ним, — имеют ключевое значение для любого исследования современных техник сатиры. Однако данный разбор посвящен не им, а тому, что лежит в основе сатирического метода Оруэлла. Его опыт — и как человека, и как художника — обладает для нас исключительной убедительностью в силу его абсолютно современного характера. Я верю: через понимание его авторской эволюции мы узнаем нечто важное о самой природе сатиры — и о стилистическом приёме, и о психологической модели.

Стивен Седли о политике и успехе «Скотного двора» (1982)

Художественная литература не должна оправдывать себя с политической точки зрения. Напротив, часть её ценности может заключаться в том, чтобы расширять или корректировать политический кругозор читателей. Общеизвестное предпочтение Маркса в пользу роялиста Бальзака, а не социалиста Золя, вполне убедительно подтверждает этот тезис, однако каждый социалист на своём опыте убеждается (или должен убедиться) в том, что именно совместно прожитый опыт, а не общие убеждения, делает хорошую литературу гуманизирующей и вдохновляющей силой.

Перечитывая «Скотный двор» спустя десятилетия после того, как я впервые столкнулся с ним в школьной программе — как, вероятно, и вы, мой читатель, — я поражаюсь тому, насколько он далёк от всех этих соображений. В нём намеренно отсутствует любая попытка вовлечь читателя в убедительный вымысел или склонить его к «временному отказу от недоверия»[144]. Вместо этого книга требует согласия со своей главной посылкой: люди могут быть приравнены в своей политической жизни к домашним животным; и с посылкой второстепенной: гражданское общество, подобно ферме, будет управляться — во благо или во вред — теми, кто унаследовал власть по праву рождения или захватил её силой. Из этих посылок вытекают и сюжет, и мораль; без них нет ни того, ни другого.

Эту книгу по-прежнему включают в обязательную программу большинства школ... но мне было любопытно заметить, что моя старшая дочь, начитанная девочка, в свои тринадцать лет смертельно над ней скучала. Причина, как выяснилось, заключалась в том, что она была ещё слишком далека от политических идей, чтобы иметь какую-то систему координат для восприятия этого сюжета: она в буквальном смысле не понимала, о чём речь. В книге не было ни приглашения в мир вымысла, ни общей отправной точки для читателя и автора.

Всё это отнюдь не является обязательным условием для политической аллегории или сатиры — достаточно взглянуть на следующую крупную работу Оруэлла, «1984», чтобы убедиться в этом. Не является это и обязательным условием для аллегорических басен: наша литература богата подобными примерами. Перед нами — отказ от творческого воображения как искусства, именно этот отказ превращает критический и педагогический успех «Скотного двора» в отрезвляющий пример того, как политическое одобрение подменяет собой критическую оценку (порок, которым грешат отнюдь не только правые силы).

Оруэлла часто называют наследником Свифта. В социальном происхождении и складе личности действительно есть сходство, как и в некоторых произведениях, но только не в «Скотном дворе». Дело не только в том, что Свифту, в отличие от Оруэлла, присущи и страсть, и юмор. Сатирический метод Свифта практически противоположен методу Оруэлла. Посредством плутовской фантазии в «Путешествиях Гулливера» или строгой логики в «Скромном предложении» Свифт заманивает читателя в искусно выстроенную мистификацию. Его вымысел, как сказали бы его современники, стоит на собственных ногах. И лишь миновав точку невозврата, читатели осознают, что читают о себе самих. Однако погрузиться в вымысел «Скотного двора» совершенно невозможно, если не принять в качестве отправной точки именно то, что Оруэлл только должен доказать: в политике люди ничем не лучше животных; их привычные правители могут быть бездарны, но стоит их свергнуть — и место старой тирании займёт новая. Естественно, если вы готовы принять этот вывод как исходную посылку, сюжет выстраивается сам собой. Подобным образом можно доказать и то, что Земля плоская.

(...)

Политическая аллегория свиней

Именно в образах свиней политическая аллегория обретает свою наиболее законченную форму. Сон о революции видит старый боров Майор, который умирает до её начала. Его программная речь, обращённая к животным, облечена в форму очевидного абсурда:

«Человек — вот наш единственный враг. Устраните Человека, и вы навсегда устраните главную причину голода и невыносимого труда... Пусть не собьют вас с правильного пути чьи-либо лживые речи. Не слушайте тех, кто скажет вам, что у Человека и животных общие интересы, что процветание одного — это и процветание других. Всё это ложь!»

Так обстоит дело, как нам следует понимать, и с гражданским обществом: только глупец мог бы так рассуждать. (Интересно, как этот отрывок попутно раскрывает особенности социализма Оруэлла.)

По аналогии с Майором-Марксом Наполеон является воплощением Сталина, а Снежок — Троцкого: аллегория превращается в простой набор личных масок. Самых способных среди прочих животных — собак — в конечном итоге подкупают и превращают в личную армию на службе у свиней. Все остальные, от готовых к труду ломовых лошадей до плодовитых кур, подвергаются бесконечной эксплуатации,