– Я тебя подожду. Наверняка последний раз ты сама там была на экскурсии со школой лет в одиннадцать. Пьер Эрар – кладезь знаний и исторических дат, теперь я информирован в десять раз больше твоего, поэтому сам покажу тебе Гобелен. Так ты в «Друо»?

– Еще нет. Должна использовать право преэмпции на покупку фарфора, каких-то там салфеток и еще не знаю чего. Это важно для Соланж. Бедняжка, я в некотором роде исполняю ее последнюю волю. Потом пойду в Клуб без тебя – хочу посмотреть, как ведет себя одна новенькая. Мне сказали, что уже неделю она привлекает толпы народа. Или хочешь, чтобы я дождалась твоего возвращения? Я долго колебалась, но, по-моему, из-за того, что весь мир сейчас сходит с ума, а портреты несчастной Дианы во всех газетах, у нас не будет отбоя от клиентов.

– Делай как знаешь. До завтра. Клуб твой, а мне Байё. Иду на вы!

* * *

Едва разъединились, в зал ресторана ворвалась секретарша музея в голубом платье в белый цветочек. Та, любезная. Вандрий даже обратил на нее внимание – ей бы только прическу сменить. Она больше не улыбалась:

– Месье Эрар, я так и знала, что вы здесь. Меня вызывают в полицию. Вы просили, чтобы я сообщала вам обо всем важном, вот я и прибежала. Обокрали палату мадемуазель Фюльжанс в больнице, все перевернули вверх дном, даже аппараты и матрас. Видели мужчину в форме санитара. Бог знает, что он там искал! С тумбочки исчезли папки с документами, фотографиями и всем остальным. А мадемуазель Фюльжанс положили на пол, прямо на линолеум, – наверное, ей было больно.

– Правильно, Пенелопа говорила, что мадемуазель предпочитает ковровое покрытие.

– Замолчите, дайте ей договорить. Она не…

– Они отключили капельницу, – продолжала секретарша, которая не обращала внимания ни на издевки Вандрия, ни на озабоченность Пьера Эрара. – На этот раз она, кажется, впала в кому. Это чудовищно. Она умрет.

Часть вторая. Пощечина Эльфгивы[69]

Каролина овладела искусством пощечин и техникой укусов, пинков и царапанья.

Сесиль Сен-Лоран «Дорогая Каролина»

7. Могила королевы Матильды

Байё – Париж

Вторник, 2 сентября 1997 года

Этим утром творения Соланж Фюльжанс витают в воздухе над пассажирами вагона, как призрак, задрапированный в туманную ученость и расплывчатую педагогику. Никто из горстки заблудших душ, укрывшихся в этом слишком раннем поезде, не пытается сопротивляться сну. Не зная о том, что парижанин Вандрий в это же самое время направляется в Байё, Пенелопа везет в своем портфеле («Теперь буду называть его „моя коровушка“»[70], – думает она с улыбкой), помимо «Возрождения Бессена» и «Уэст-Франс» из Байё, две-три книги с печатью музея: очень подробную монографию Вольфганга Грапе[71], книгу датского археолога Могенса Руда, исследование Люсьена Мюссе[72] – самое лучшее. Три толковые работы, напичканные научными комментариями, – это вам не путеводитель мисс Фюльжанс, ведь не она же изобрела вышивку крестиком. Маленькая красная книжечка, где эта Мао Цзэдун от Гобелена сочла нужным, помимо полного списка соратников Гийома, чьи имена значатся на Мемориале в Фалезе, еще привести полный текст видеогида по музею (собственного сочинения), благодаря которому умудрилась попасть в число победителей среди образовательных программ эпохи попсы. На почтовых штемпелях гордо значится: «Гобелен из Байё – видеогид-экскурсия». Могенс Руд даже воспроизвел один из них в своей книге – наверняка это его позабавило.

Перед взором Пенелопы расплываются заголовки газеты, которую читает монахиня, сидящая через два ряда впереди, – она точно едет в Лизьё. Принцесса и Гобелен. Все сплетается, связывается, распускается. И она тоже засыпает, с комком в горле, убаюканная покачиванием поезда.

* * *

Пенелопа приоткрывает глаза. Листает первую книгу из стопки, пробегает взглядом иллюстрации, не задерживаясь на них, и переходит к тексту. Забавно, что сами историки, кажется, не в силах поверить: они считают, что Гобелен слишком прекрасен, чтобы быть подлинным.

Вольфанг Грапе начинает так: «Со времен Раннего Средневековья мы не знаем другого произведения такого размера и такого технического совершенства». И дальше: «Подробное изображение трапезы и подготовки к ней уникально и неизвестно средневековому искусству по крайней мере до XIII века».

Затем он ставит под сомнение некоторые детали и задается вопросом, является ли Гобелен «повествованием или вымыслом»: все сооружения выглядят фантастическими, «нет доказательств, что такой тип кольчуги с кольчужными штанами вообще существовал». По крайней мере, не до Куррежа[73], думает Пенелопа, не отрывая взгляда от ландшафта с зелеными изгородями.

Несколькими строками ниже и того не легче. Говоря о битве, Грапе замечает: «Этот тип изображения является новшеством в средневековом искусстве, аналогов в последующие века не встречается».

Глаза Пенелопы скользят по странице, словно автор книги нашептывает ей со смущенной улыбкой: «Ни одно произведение поздней Античности, ни один саркофаг, покрытый изображениями батальных сцен, не приближается по совершенству к сценам Гобелена; ни всадники, ни их кони никогда не были так эффектно представлены в римском искусстве».

Пенелопа настолько потрясена этими фразами, что переписывает их в свой блокнот: «Каким чудом щиты могли противостоять напору ветра и волн в открытом море?» И так целыми страницами. Она фиксирует самое поразительное.

Можно представить себе, что, если бы этому первоклассному специалисту стало известно, что Гобелен изготовлен при Наполеоне, он бы испытал облегчение. В глазах историка искусства Гобелен выглядит необъяснимой, непредсказуемой и пугающей аномалией. Однако эти его странные, необычные особенности так примелькались, что их попросту перестали замечать.

Пенелопа погружается в свои мысли, слегка отстраняется, чтобы взглянуть на шедевр, словно видит его впервые, словно Гобелен неожиданно возник из небытия. Она смотрит на него взглядом археолога. Она сомневается. Ее внимание привлекает глава, озаглавленная «Лица в профиль», и она начинает читать ее с точки зрения египтолога: «Другое новшество… состоит в массовом воспроизведении профильного изображения лиц, что способствует эффекту ускорения хода повествования. <…> Профиль весьма распространен в самых длинных циклах англо-нормандской миниатюры начала XII века, таких как Сент-Олбанская псалтирь, Житие святого Эдмунда или иллюстрированный Новый Завет. Этот распространенный прием использования профильного изображения ранее встречается лишь в одном произведении – Гобелене». Неужели эта вышивка, не знающая аналогов и украшавшая нормандский собор, была так широко известна в XI и XII веках?

Пенелопа никогда раньше не думала об этом: кто мог видеть Гобелен в конце XI века? В ее сознании возникают другие образы: она входит в Долину Царей. Узнает профиль Нефертари, жены Рамсеса Второго, ласкает взглядом ее