в «Ритце» из-за твоих историй. Поплаваем где-нибудь в другом месте? В хорошем муниципальном бассейне, где нет повода для сплетен?

Вандрий ходит плавать как по расписанию, каждые три дня. А сегодня из-за появления Дианы и из-за друга-трепача ему так и не удалось выполнить норму. Долговязые приятели направляются в бассейн возле рынка Сен-Жермен – «Ритц» слишком на виду, кишмя кишит журналистами, даже толком не понять, какой длины там бассейн. Вандрий думает о своем и не прислушивается к болтовне Марка.

Каким образом этот рисунок, спрятанный в сейфе, может сегодня угрожать британской короне? Как это относится к «деликатной», по меньшей мере, ситуации бедных Дианы и Доди, затравленных в Париже? Чтобы вернуть доверие Марка, Вандрий сознательно переводит разговор на другую тему:

– Фотографии в прихожей – это с отдыха в Хорватии?

– Да, на острове Млет, просто сказка. Единственный на свете остров, в центре которого находится озеро, а в нем как бы плавает еще один остров. Остров в острове, представляешь себе, а посередине монастырь, а посередине монастыря двор с галереей, а в центре колодец, а в колодце…

– Что?

– Съезди туда с Пенелопой.

– Если к лету еще не разбежимся, знаешь… А какие у тебя планы?

– Забил одну неделю в Байройте[50].

– Байройт? Уже не модно. Вердюрен. А я и не знал, что ты вагнерианец[51].

– Уже нет. Но убил кучу времени, чтобы заказать билеты.

* * *

Эта милая болтовня, которая легкими волнами набегала на хорватские скалы, продолжалась ровно столько, сколько потребовалось, чтобы спуститься по лестнице, пахнущей хлоркой и мокрыми швабрами. Так, обязательная резиновая шапочка. И через две минуты Вандрий сам пришел к правильному решению: надо завтра же поехать в Байё и все рассказать Пенни. Кстати, будет повод помириться. Вот бы она вдруг приехала сегодня в Париж! Наверное, он по ней скучает. Нет, завтра воскресенье, невозможно отменить визит к родителям: стало быть, двинуться в Байё можно в понедельник утром или вечером или во вторник…

Завтра 31 августа, как в песенке – «В августе, в тридцать первый день, / На море пала чья-то тень». И дальше: «Так сдвинем кружки за столом, / И выпьем вновь, и вновь нальем, /За короля французов выпьем, /А за английского – ни-ни: / Войной на нас пошли они»[52]. Завтра, 31 августа 1997 года, ничего не произойдет. Длинный муторный день. Его плавки от Пола Смита[53] будут сохнуть над ванной. Хороший день, чтобы начать писать что-то новое.

5. Мост Альма

Байё

Понедельник, 1 сентября 1997 года

В понедельник утром принцесса демонстрирует свою фирменную улыбку десятилетней давности – этакая раненая лань, чуть поблекшая икона в рамке светлого дерева за стеклом, пожелтевшим от табачного дыма. Слегка несуразный красный костюм с черными лацканами и красная шляпа с широкой лентой, чересчур гармонирующая по цвету, Шанель времен Миттерана, – все это уже нафталин. Под фотографией выцветшими черными чернилами дата: «Байё, 9 сентября 1987 года». Сувенир, за сутки превратившийся в реликвию. Как только, чуть позже восьми утра, открывается магазинчик, где торгуют газетами, Байё окатывает целая волна эмоций, со вчерашнего дня охвативших планету. Неподалеку рыдает побережье высадки союзников.

* * *

– Черт побери! Это же я сделала фотографию леди Ди, когда она приезжала в Байё со своим принцем, тогда они еще ладили. Кто мог такое представить? Все смотрели их свадьбу по телевизору, до чего она была хороша в платье с длинным белым шлейфом на красном ковре, господи боже мой! А карета, которая ждала их у церкви! Мы готовились к ее визиту, всюду развесили флаги, весь город вылизали до блеска. Сначала они пожелали посетить Кан, ну, знаете, могилу Гийома[54] в знаменитом аббатстве Сент-Этьен. Здесь-то его знают как Гийома Завоевателя, герцога Нормандии, а для англичан он – их первый король. Слышали историю бомбардировок? Почему все жители Кана в тысяча девятьсот сорок четвертом году укрывались в Сент-Этьене, прихватив одеяла и спиртовки? Кюре, как сейчас помню, его звали месье д’Амо, сказал им тогда, а он знал больше других: английская монархия рухнет, когда исчезнет след герцога Гийома. И это было пророчество. Летчики Королевских ВВС бомбили Кан, но пощадили церковь, а главное, обошли стороной Байё. Никто точно не знал, где прячут Гобелен, – возможно, в каком-то сверхсекретном, сверхзащищенном замке. Его перевезли в бочке из-под сидра – так поговаривали, – но неизвестно куда. Поэтому-то нас и не бомбили! Байё – это святое. Неприкосновенное. Город уцелел. Чарльз и леди Ди (она произносит «ля Диди») приехали посмотреть, все ли по-прежнему в порядке в Кане, – небольшой тур, традиционная инспекция. Потом сделали крюк, заглянули в Байё ради Гобелена, они любят рукоделие; если б вы были там, увидели бы их так же близко, как я вас сейчас. Ваша бедная начальница, мадемуазель Фюльжанс, тоже там была. Сколько же было неудачных снимков, прежде чем получился вот этот, – фотограф из газеты «Уэст», который всегда сюда приезжает, тоже жаловался, что из-за этой шляпы не видно глаз, а она еще все время опускала голову! В любом случае, когда она на обложке, все разлетается в момент. Черт возьми! С ля Диди продажи всегда вдвое выше. Особенно здесь, сплошь англичане, все из-за вашего Гобелена. Но грех жаловаться. Теперь она будет везде, леди Ди. Вы хотите «Уэст» или «Возрождение», мадемуазель? Это вас нужно было поместить на обложку, после той вашей фотографии на днях. У меня многие про вас спрашивали!

Пенелопа платит и уходит. Она не выспалась. Беспокойная ночь с осколками фарфора. Пошел дождь, самый конец августа. Наверное, короткий ливень, а потом прояснится. Она сбегает по лестнице в пассаже Флаша, который ведет вдоль стены собора к красивой площади, где находится музей изящных искусств, вся эта мазня, склеенный фарфор и пожелтевшее кружево, – Музей барона Жерара. Ну это она погорячилась: на самом деле, очень интересный музей с хорошими работами эпохи неоклассицизма; ладно, Пенелопа переводит дух и углубляется в газету: подробное описание смертельной погони, которая свела в могилу бедняжку принцессу. Черт возьми! И чего она так распереживалась, будто это случилось с ней самой?

Она устраивается в тени Дерева Свободы, гигантского платана, посаженного 10 жерминаля V года (30 марта 1797-го). Так высечено внизу, на гранитной табличке. Память Пенелопы натренирована подготовкой к конкурсам, она машинально запоминает все даты, даже самые бесполезные. Приятно сидеть под дождем, который барабанит по крупным листьям. Это почти Ангкор[55]. От стен поднимается запах сырой земли. Огромные корни разрывают камни. Из мобильника доносится «Ода к радости».