Прежде чем сомкнуть веки, Леша продумывал вопросы для завтрашнего интервью с командиром полка. Хотелось сделать его не по-военному занудным, а живым, с изюминкой. Чтобы виден был человек, а не только его должность.

Сквозь сон Разумков услышал протяжный свист, а потом уже взрыв, скорее всего, мины. Спустя несколько секунд второй.

— Обстрел! — эхом разнеслось по полку.

Тут же забегали поднятые по тревоге люди: только не в панике, а в соответствии со своим штатным предназначением. И только находившийся в командировке корреспондент дивизионной газеты был сам по себе. Не существует инструкций, по пунктам регламентирующих порядок действий журналиста в боевой обстановке. В зависимости от ситуации он самостоятельно принимает решения, за которые и отвечает. Лейтенант Разумков поддался общему порыву — следовало немедленно покинуть сборно-щитовой дом, который был отличной мишенью для моджахедов. Однако не меньшую опасность таила и открытая местность, поэтому офицеры и солдаты старались рассредоточиться на ней. Артиллерия из боевого охранения уже открыла ответный огонь, правда, скорее всего, беспокоящий, или из пушки по воробьям, как еще в народе говорят. Вряд ли так быстро смогли вычислить местоположение нападавших.

Моджахеды и не думали успокаиваться. Лупанули с другой стороны реактивными снарядами. И довольно точно. Разумков видел, как один из огненных «гостинцев» прилетел в штаб и здание почти сразу задымило. Внутри него на посту № 1 находился часовой Евгений Хасенко. Поняв, что от начавшегося пожара может пострадать боевое знамя части, он под обстрелом вынес его в более безопасное место — караульное помещение.

Случайно, не по своей воле, военный журналист Разумков оказался в эпицентре происходившего. Да, он наравне со всеми подвергся немалому риску, ведь эрэсу (реактивному снаряду. — Прим. авт.) все равно, кто перед ним, но вместе с тем это была творческая удача, когда не нужно ничего додумывать, приукрашать — пиши о том, что чувствовал, видел. Парадокс в том, что написать правду нельзя, несмотря на то, что руководство страны уже объявило о перестройке и гласности. Твердолобая военная цензура по-прежнему крепко связывала СМИ запретительными путами. О чем можно говорить, если даже слова «противник» и «бой» приходилось брать в кавычки либо применять их в связке с прилагательным «условный».

Цензорский документ «Перечень сведений, разрешенных к открытому опубликованию, относительно действий ограниченного контингента советских войск на территории ДРА» позволял писать о частях и подразделениях без упоминания их участия в боевых действиях! Об организации и ходе боевой подготовки, пожалуйста, сколько хочешь информируй читателя, но в масштабе не выше батальона. Был в этом цензорском сборнике запретов и пункт, напрямую засекретивший подвиг рядового Жени Хасенко и многих других ребят. В нем черным по белому значилось: «Разрешается рассказывать о награждении советских военнослужащих без показа их конкретной боевой деятельности, послужившей основанием для награждения».

Где тут логика, какую военную тайну раскрыла бы дивизионная или окружная газета «Фрунзевец», опубликуй очерк о солдате, совершившем реальный героический поступок? Наоборот, оду воинской отваге следовало написать и распиарить на весь СССР. Это был бы отличный пропагандистский материал без фальши, правдивой строкой воспитывающий и мобилизующий. Удивительно, как этого не понимали в Главпуре.

Вернувшись в Баграм, Разумков по горячим следам набросал текст для выпущенной по указанию политотдела листовки. Цензура сделала все, чтобы из материала невозможно было узнать, где и когда рядовой Евгений Хасенко спас боевое знамя. Более того, по ложному следу, подальше от Афганистана и 1980-х, уводила внимание читателя (и бдительного мифического агента ЦРУ) рубрика «Из героической летописи нашей части» и заставка «Подвигу жить века» с узнаваемым силуэтом комиссара Великой Отечественной войны.

Притчей во языцех и лучшей пародией на нелепую цензорскую инструкцию стала популярная среди пишущей братии фраза: условно подбитый вертолет начал условно падать… Ничего, кроме гомерического смеха и абсурда, у здравомыслящего человека она вызвать не могла.

По случаю наступившего по лунному календарю Нового года (Навруза) командир местного афганского полка Абдул Абхар пригласил в гости шефов шурави. Комдива срочно вызвали в штаб армии, поэтому небольшую делегацию возглавил начпо, взявший с собой и прессу. Все это благодаря фотоаппарату ФЭД-3, с помощью которого Леша должен был увековечить эпизод афганско-советской дружбы, напечатав фотографии на память.

Как выяснилось за столом, Абдул Абхар родом из местной провинции Парван. Его отец занимал высокий пост в правительстве еще при короле Захир-шахе. Сын окончил Ташкентское военное училище, хорошо говорил по-русски, знал наши обычаи, традиции. При этом не забывал, свято чтил и свои.

Праздничный стол украшали краснобокие яблоки, гроздья крупного винограда, различные овощи, орехи, сыр, мед, восточные сладости, а также самане (ростки пшеницы. — Прим. авт.). Абхар сказал, что, хоть он и командир полка, никому не поручая, сам приготовил для советских друзей душистый плов со свежей бараниной и зернами спелого граната. По-домашнему уютную обстановку создавали зажженные свечи.

В конце всем гостям афганцы подарили маленькие сувенирные подковы на счастье. «Наверное, в дукане купили, там все есть, кроме самого счастья», — с долей иронии предположил Алексей.

P. S. После вывода наших войск из Афганистана, спасаясь от мстительных талибов, командир полка Абхар окажется в Минске, где когда-то учился. Женится на белоруске. С Разумковым они подружатся. Об Афгане им будет напоминать черно-белое фото, сделанное Лешей в Баграме во время празднования Навруза, и бережно сохраненная маленькая подкова на счастье.

Мушавер батальона коммандос

— Надо бы в Руху слетать, — иногда по утрам редактору приходят в голову дельные мысли. — Там завтра отчетно-выборное партийное собрание в полку.

— Раз надо, значит, в путь! Лишь бы место в такси было.

— Уточняй. Вроде две вертушки полетят, — холодно-равнодушно сказал Трусевич, наслаждаясь утренним кофе. Мыслями и душой он был за тысячи километров от Баграма — на террасе своей уютной дачи под Львовом, где с чашечкой любимого амаретто встречал рассветы, купаясь в нежных лучах неспешно встававшего над горизонтом солнца. То были одни из лучших мгновений его доафганской жизни.

— Борис Палыч, я заодно возьму еще несколько тем о нашем форпосте в Панджшере. Если вы не против, задержусь на несколько дней, а отчет о собрании передам по телефону.

Редактор похвалил инициативного корреспондента, что ему было несвойственно.

— Да, так и сделайте. Полк находится на отшибе, под частыми обстрелами, поэтому заслужил, чтобы газета о нем писала.

На аэродроме гулял «афганец», ради забавы пытавшийся запустить обвисшие лопасти пары Ми-8. Узнав от диспетчера, что именно они полетят в Руху, как только стихнет ветер, Леша остался у вертушек. Часа через два подъехал ЗИЛ-131, а вскоре появились и экипажи. В салон быстро загрузили муку