Демонстративное почтение старшего по возрасту, а также своего начальника или дорогого гостя на Востоке норма, неписаный закон, идущий от предков.

По плану в батальоне начинались занятия по рукопашному бою. Их на свежем воздухе проводил капитан Пухов, отлично владевший приемами самообороны. Это было любимое занятие афганских спецназовцев: они изо всех сил старались понравиться шурави и все сделать так, как он показывал.

— Джумахан, Бахтияр, Карим — ко мне! Вы нападаете, я защищаюсь. Работаем по-боевому жестко, руками и ногами. У вас есть пять минут, чтобы меня завалить.

Пухов принял боевую стойку, сжал кулаки и сконцентрировал внимание на обступивших его коммандос. Те тоже собрались, застыв в шаге, видимо, обдумывая, что предпринять. Вот самый рослый из них, кажется, Джумахан, резко выбросил правую руку, что стало сигналом к общим действиям. Они хотели взять мушавера в кольцо, но тот их на мгновение опередил, резко отскочил в сторону, сумев каким-то непостижим образом еще и нанести чувствительный удар ногой в солнечное сплетение Джумахана. Тот устоял на ногах, но дыхание перехватило, и парень, как рыба, выброшенная на берег, начал жадно глотать воздух. Карим попытался по-борцовски обхватить шурави за пояс и повалить его, только после молниеносной подножки сам оказался на пыльной земле. На третьего коммандос Пухов просто прыгнул, как лев на добычу, и его воля к сопротивлению была сломлена. С начала поединка не прошло и минуты.

«Лихо!» — с восторгом подумал Разумков, успевший сделать только один кадр.

Увиденное произвело впечатление и на афганцев. Каждый из них хотел стать таким Рэмбо.

Капитан Пухов был недоволен:

— Это мне двойка, плохо вас тренировал. Давайте разберем ваши ошибки.

После рукопашки перешли на соседний участок, где спецназовцы соревновались между собой в силе и точности метания ножа. Получалось в целом неплохо. Капитан Парвиз с неизменной улыбкой на лице предложил и Леше попробовать. «Не опозорить бы честь военного журналиста, — мелькнула мысль. — Мое оружие — авторучка, вот ее бы метнул куда подальше, а тут дают спецназовский нож». Конечно, подтвердилась поговорка: первый блин всегда комом. Но, вняв профессиональным советам Пухова и потренировавшись, немного исправился.

Вечером в честь почетного гостя, который напишет хорошую статью о коммандос, приготовили вкусный плов с бараниной. Бедное животное так и не поняло, что пострадало за укрепление советско-афганской дружбы.

— Заночуешь на лежбище Юры, — указал Сергей на деревянный помост с матрасом в закутке комнаты, когда они остались одни. И уже другим тоном, не скрывая легкой зависти, добавил: — Мой переводчик, наверное, сидит сейчас на Арбате и холодное пиво дует в хорошей компании. В отпуске все можно себе позволить. Ты ложись отдыхай, а я тут письмецо домой чиркану, завтра, может, вертушка с гостинцами прилетит. За свой автомат не переживай, никуда не денется. Пусть в углу стоит, — таким было дружеское напутствие Пухова на сон грядущий.

Среди ночи Лешу разбудили автоматные выстрелы, сначала одиночные, потом очередями. Усиленное горами эхо стрельбы бесцеремонно ворвалось в комнату через открытую форточку. Сердце учащенно забилось в предчувствии неясной тревоги. Нет ничего хуже просыпаться под такой будильник — канонаду боя! Автомат по-прежнему стоял в углу, а вот Пухова на месте не было. Разумков хотел выбраться наружу, посмотреть, что происходит, но тут все внезапно стихло и вскоре на пороге появился Сергей.

Не раздеваясь, он повалился на матрас. Анализ обстановки был краток:

— До рассвета три с половиной часа, можно еще подремать. «Духи», получив по зубам, уже вряд ли побеспокоят. Да и нечем им стрелять: боеприпасы наверняка израсходовали.

В маленькое оконце с потускневшим стеклом и почти прогнившей рамой заглянули первые солнечные лучи. Они осветили весьма скромную холостяцкую обитель, ящик из-под боеприпасов, приспособленный под столик. На нем лежал запечатанный конверт с письмом и раскрытая общая тетрадка. Пухова снова не было: как у него получается так тихо по-кошачьи ходить?

Потянувшись и чуть размяв плечи, Леша с удовольствием выпил почти всю фляжку родниковой воды, припасенной с вечера, подошел к столу. Взгляд привлекли ровные рукописные строчки, начинавшиеся цифрами:

26–27.10.84

«Скоро месяц, как нет писем. Тоскливо на душе. Снова остались без света, движок сломался совсем. Аж не верится, что где-то люди вечерами могут выходить из домов, не рискуя жизнью, гулять по улицам, дома смотреть телевизор, читать, общаться. Скоро четыре месяца разлуки с сыном, очень хочу подержать его на руках, послушать милую детскую болтовню… «

30.12.84

«Завтра Новый год. Сижу в палатке, горит керосиновая лампа. Воюем пятый день. Утром взлетаем на 8 вертушках и десантируемся по высотам горного массива… Зеленые братья не испытывают особого желания воевать. Вчера нас, советников, в очередной раз бросили во время кинжального обстрела, полчаса валялись в грязной канаве, периодически постреливая. Если бы не родная пехота, своевременно прикрывшая огнем наш отход, трудно сказать, чем бы все закончилось».

10.3.1985

«Начался Рамазан — пищу афганцам можно употреблять после захода солнца и до рассвета. Но это не главная проблема — за две последние ночи шесть дезертиров. И это в батальоне коммандос! Хорошо, что ушли хоть без оружия…

Ночью почти не слышал выстрелов, от этого даже как-то не по себе: видимо, человек здесь быстро ко всему привыкает».

Это был дневник военного советника капитана Пухова. Как ни хотелось Разумкову перелистнуть страницу (очень уж интересны подробности), он все же устоял перед этим соблазном. Чужие письма читать неприлично. Так еще в детстве говорила ему мама.

— Собх бахир! — на дари поздоровался Пухов, появившийся в дверном проеме с голым торсом и пудовой гирей в правой руке. — Ты как насчет зарядки? Или корреспондентам она противопоказана?

— Вот ты и ответил на свой вопрос. После сытного ужина хочется себя любимого пожалеть.

Леша все же спросил про дневник. Мол, какой смысл его вести на войне, которую вряд ли захочется вспоминать.

Но Пухов считал, что со временем дневниковые записи обретут ценность документа. А забыть — значит вычеркнуть пережитые эмоции (а они были разные, и приятные тоже), события, людей, с которыми общался, служил. Ты будто отказываешься от части себя. А зачем?

— Бывает, посидишь с полчаса в раздумьях над тетрадкой, что-то важное пометишь — и будто исповедуешься, выговоришься, на душе сразу станет легче, свободней. Своего рода медитация. Попробуй, тем более тебе это ближе — ты же писатель.

— Журналист, — уточнил Леша, а про себя подумал: «Может, и впрямь начать вести дневник? И место для этого подходящее — Базарак, афганский батальон коммандос».

После завтрака позвонили с выносного поста и сообщили неприятную новость: лейтенант Халик потерял сознание. Он племянник комбата, и