толстенную пачку свидетельств и сертификатов на право вождения судов, оснащенных самыми совершенными DPS[16], завидует тоже…

Господи, но чему?! – капитан, установивший восемьдесят восемь пятнадцатимегаваттных ветряков Siemens на немалых глубинах вдоль побережья Англии и Ирландии и свыше тридцати нефтедобывающих платформ в Персидском заливе, Средиземном и Красном морях? Капитан, руководивший сложнейшими работами у берегов Канады, Панамы, Коста-Рики, Бразилии, Сахалина, Нигерии, побывавший в ста тридцати странах и в течение десятилетий прошедший миллионы морских миль? Каких извивов в судьбах героев выученных наизусть книг ему не хватает?

Странный ответ приходится дать: этот человек, получивший в управление новейшие достижения морских технологий, видит иногда во сне, что плывет на красавице «Испаньоле» или на уставшем путнике «Пилигриме» по неизвестному морю к неизведанным берегам, и что каждый следующий миг равно вероятно и захватывающе остро сулит ему великое открытие или героическую гибель. И тоска по тому, что называется поиском неведомого, и неудовлетворенность тем, что много лет восходил к всегда видимым вершинам, охватывает его.

И порядочно уже всем этим истерзанный Владимир Великанов не в сына, уже состоявшегося, а в дочь, в Светляшечку свою, поверил с нерасчетливой надеждой на чудо, ей предназначенное.

Чудо называлось «YU», Йельский университет.

И нашел аргументы, которые на нее подействовали:

– Понимаешь, все считают, что Йель – это в основном социальные науки, культурология, искусство, – одних только симфонических оркестров четыре, да еще известная на весь мир хоровая капелла… Только ведь мало кто знает, что именно в Йеле научились изменять ДНК вредных бактерий, чтобы можно было лечиться без антибиотиков. И лекарства от Альцгеймера нашли, потерянную память научились восстанавливать! И синтезируют антитела, усиливающие наш иммунитет, и грибок, питающийся полиуританом, который Землю от пластиковых отходов очистит! Ты учись там в магистратуре хоть пять лет – не только менеджменту, но и медицинским технологиям, генной инженерии, хоть истории театра, хоть психологии… Да к чему потянет, тому и учись! Вовка наш тоже рвется твоим спонсором стать, говорит: «Светлана Великанова, йельский магистр, а то и йельский доктор – это же звучит! Это же песня во славу всей семьи!» – И прибавил небрежно: – Семьдесят тысяч в год для нас с Вовкой деньги невеликие, он через год-другой станет старпомом, у нас на двоих по полторы тысячи баксов в день будет выходить. Но вот какой-то тип из России два миллиона в эндаумент-фонд Йеля закинул, а потом еще два потратил, чтобы Комитет по зачислению иностранных студентов об этом узнал, – и пролетел в результате его сынок! Так-то! Недаром детки нашего всплывшего говнеца в Гарвард и в Колумбийский рвутся, там полегче. Но ты – это ты, поступишь без всяких взносов в фонды, я уверен! А через год максимум еще и стипендию тебе станут платить, и в докторантуру будут заманивать!

А потом словно бы походя:

– В Йеле готовят аристократов духа. Ты посмотри фотографии: башня Хакнесс, библиотека Стерлинга – какая готика, она же в небо зовет! И потом, этот их живой символ, бульдог! Его имя с конца девятнадцатого века переходит от одного к другому, сейчас это Хендсом Дэн Пятнадцатый.

Упоминание о переходящем имени, венчающем йельских бульдогов, было решающим – она собак обожала. Особенно тех, кто неординарностью своей все наши представления о красоте, как о чем-то непременно ласкающем глаз, отменяет.

Может, потому и влюбилась в явно не ласкающий глаз восьмидесятипятилетний иссохший артефакт? Да еще – вот уж анахронизм! – в профессора, персону небогатую и фигуру не медийную… Ведь что может быть неординарнее?

Глава пятая, начинающаяся с рассказа о том, как встреча с Доктором Фаустом могла бы заставить Светлячка отказаться от учебы в Йельском университете

На той лекции Доктора Фауста, с которой началась наша история, Светлана-Светлячок была немножечко «не здесь», обдумывая, что бы ей написать в эссе, немудрящую тему которого «Почему я хочу учиться именно в Йеле» конкурсная комиссия предложила десяткам тысяч претендентов на места в заветных рядах. За несколько последующих испытаний она не волновалась и имела на то основания: золотая медаль в лучшей мурманской школе и круглые пятерки в универе были ею добыты легко, за счет прекрасной памяти и умения преподносить безусловно крепкие свои знания так, будто это благодарственная песнь дивному устройству мира и неизбывной мудрости наставников.

Но эссе о том, почему она мечтает об учебе именно в Йеле, оказалось неожиданным препятствием. Писать банальности, отполированные повторениями, как морские камешки – волнами, ей не хотелось, а ни одна неординарность в голову не приходила…

Но вот написала Сережке записку о том, что их прославленный декан похож на измученного познанием Фауста, вот вспомнила слова отца об аристократах духа и зовущей в небо готике Нью-Хейвена[17], вот перед глазами проплыла вроде бы брезгливая, но, по сути, молящая о любви морда Хендсома Дэна Пятнадцатого, вот мелькнула неожиданная мысль, что она, эта морда, похожа на морщинистый лик вещающего у доски Наумыча, – и все внутри нее замерло в предвкушении рождения текста.

Ясно представилось, как члены Комитета по зачислению обсуждают страстное, странное и прекрасное эссе какой-то девушки из русского города, название которого – Недогонеж – так же странно, по-своему страстно и прекрасно… обсуждают и восхищаются тем, как парадоксально сплетены в ее тексте аристократизм духа и демократичность стиля; тем, как точны описания тянущихся в голубизну неба готических башен и что за ними, – как-то откуда ни возьмись – маячит облик Хендсома Дэна Пятнадцатого.

Но вот же удивительно: все это Светлячок увидела так же явно, как и внезапно помолодевшее лицо Наумыча, как его монументальный еврейский нос, устремленный, будто форштевень фрегата, в схватку с влюбленным в нее Сережкой…

Увидела и вдруг возжелала, чтобы Наумыч, этот парусник, неподвластный времени, как «Летучий голландец», именно рядом с нею нашел и обрел несбыточно желанную гавань.

Или нет, пусть лучше в нее влюбится не Наумыч, а Доктор Фауст, которого она в прославленном декане провидчески разглядела, – даже сильнее и фатальнее влюбится, нежели Сережка и все прочие, имя которым легион…

О, если б она знала в ту минуту об Ульрике фон Леветцов, то решила бы (как, собственно, решила позже, когда узнала), что никуда от этой любви не убежит, но, напротив, сделает все, чтобы она проливалась на нее ежечасно! Вся без остатка, ибо для чего и для кого ему этот остаток беречь?!

Никуда не убежит, но, напротив, побежит навстречу этой вызывающе неординарной любви – со всех ног и изо всех сил!

Эссе действительно произвело впечатление, и ей было предложено, – после получения высоких оценок по английскому и математике, – не удовлетворяться получением диплома бакалавра в Недогонеже, а