изголодалась по хорошему сексу, а бабы – судачить, кто твой очередной любовник и запаслись ли вы уже ядом, который прекратит наконец наш с тобою затянувшийся спектакль. Поэтому оденься и уходи. И уезжай в свой Йель. Уходи быстро и молча, прошу тебя, иначе я буду вынужден сказать: «Пошла вон!»

Где-то там в мире ветер поменял направление, и ливень лупил теперь по приоткрытым на проветривание рамам. Вода затекала на широкий подоконник, лежащие на нем бумаги намокали, а ведь в них были все мысли и выкладки Доктора Фауста о том критическом моменте, когда нашу страну вполне может снести с транспортера мир-системы, а следом, вполне возможно, снесет и всю мир-систему – после чего появится род не совсем человеческий или совсем уже нечеловеческий…

Однако бог с ним, с этим будущим родом или не-родом, но как же он, так случайно задержавшийся в этом мире дурак, посмел прогнать ее под ливень?! Одну, когда ей так хотелось идти вместе с ним, вскрикивая от того, что прохладные струйки егозливо сбегают меж лопаток и по ложбинке на спине?!

Так ведь и ему хотелось сделать вид, что забыл захватить зонт, – и мокнуть рядом с нею от макушки до подошв – глядишь, помолодели бы ступни, и сама собою спала бы с них отечность, и не молили бы они при каждом шаге: «Хватит… хватит…» А теперь у него, у скелета с повисшей на костях нездоровой кожей, ступни все равно ноют, уже даже и в покое, и все в нем ноет, все устало, и только диктатор-мозг требует: «Нужно думать над виброустойчивостью мир-системы!»

«Эй, мозг, – окликнул Доктор Фауст, – ты попался! Все, что уже тобою придумано, записано на тех листах бумаги, которые сейчас мокнут и разбухают на подоконнике. А у тела, даже если ты ему скомандуешь, нет сил подняться и спасти их». – «Пусть мокнут! – отмахнулся мозг. – Пусть хоть бы и расползутся на клочки, чушь на них записана! Надо начинать заново! И теперь, когда ради решения проблемы ты Сверкающей пожертвовал, решить ее необходимо. Иначе это будет не жертва, а предательство».

А Светлячок, бредя к «Матизу», не понимала, что стекает по ее щекам – горючие слезы или холодные струи. Но что бы это ни было, оно не помешало ей отправить отцу и брату: «Платите!»

Глава шестая, начинающаяся с того, что Доктор Фауст решает превратиться в отшельника

Тогда же, в августе 2009 года, вернувшийся из Сочи Троцкий окончательно решил жениться на Джоке и приступить к первоначальному накоплению. Но продолжавшая бурлить в нем революционность требовала радикализма хоть в чем-то, например в идеях:

– Настоящая инновация – это процесс внедрения не просто нового, а ослепительно нового. Но объясните мне тогда, – атаковал он Наумыча, – какого хрена мы в работе над атомной бомбой вприпрыжку догоняли американцев и немцев, а не были первыми? Ведь среди физиков, заговоривших в тридцать девятом о цепной реакции деления ядер урана, было полно наших: Хлопин, Френкель, Флеров, Курчатов, Харитон, Зельдович; в Ленинграде работал Радиевый институт, в Москве – Институт химической физики, в Харькове – Физико-технический, – и не танки, не самолеты, бездарно потерянные в первые же дни войны на новых границах, нужно было клепать, а реакторы строить, уран-235 и оружейный плутоний начинать производить!

А Наумыч отвечал мальчишке, что коль скоро вождь решил для завоевания Европы клепать танки и самолеты, принцип действия которых понимал, то об отвлечении средств на невесть из-за чего взрывающуюся бомбу боялись даже заикнуться. Он убеждал это дитя своего безвременья, мыслившее исключительно распределением денег, что не в них, в конце концов, было дело, а в том оно было, что система, выстроенная в полном соответствии с паранойей вождя, не могла допустить, чтобы людей, работающих с наслаждением, рискующих, ошибающихся, но все же прорывающихся, стало слишком много. И если свободу творить «дарили» математикам, то, словно бы в компенсацию, нагоняли страх на философов; если разрешали вольно дышать конструкторам танков, то зашвыривали в шарашки самолетостроителей и ракетчиков; если физикам-ядерщикам было позволено, не боясь обвинений в космополитизме и идеализме, рассуждать о теории относительности, то необходимо было заткнуть рты всем, кто интересовался кибернетикой.

И сказал еще:

– Даже если б мы начали разработку ядерного оружия в тридцать девятом, никакой инновации не случилось бы, потому что свободы творить новое не бывает без свободы критически относиться ко всему существующему. Но гибель двухсот тысяч человек в Хиросиме и Нагасаки убедила Сталина в том, что новое оружие далеко превосходит пределы его понимания и фантазий. Стало быть, деться было некуда, пришлось позволить ученым и инженерам мыслить и работать свободно, не дожидаясь «гениальных указаний» и понукающих репрессий. Представляю, как его корежило от этого вынужденного решения – но ничего, он сполна отыгрался на многом другом: от биологии и кибернетики до языкознания и политэкономии.

И рассказал еще одну историю:

– Началось это поздней весной сорок второго, когда доклады Верховному о положении на фронтах превратились в пытку. Ведь Генштаб получал сведения не с передовой, где обстановка иногда изменялась ежечасно, а из фронтовых штабов, те – из армейских, те – из дивизионных. В общем, понятно, что искажения были неизбежны, и на карты участков фронта наносились линии, зачастую весьма приблизительные. Сталин же, надо отдать ему должное, памятью обладал феноменальной: помнил названия чуть ли не всех населенных пунктов, о которых докладывали вчера или даже позавчера; помнил, до километра, расстояние, на которое откатились не только армии, но и отдельные дивизии, – и малейшее несоответствие того, что ему сообщали сегодня, тому, что он слышал раньше, вновь пробуждало его подозрительность. Поэтому поручения «разобраться» сыпались одно за другим, а уж это-то понималось определенно: назначить виновных – и наказать. Чем крепче, тем лучше.

Однако решительный Василевский, сменивший на посту начальника Генштаба внутренне сломавшегося Шапошникова, нашел выход из безнадежного, казалось бы, положения: сумел убедить Верховного, что подлинное расположение наших частей станет известно, если находящиеся на передовой сотрудники Генштаба будут передавать радиосигналы, по которым системы пеленга определят точное местонахождение этих живых радиомаяков.

Идея, в то время граничившая с фантастикой, но вождю понравилось, – и работавшим в Горьком радиофизикам, местным и эвакуированным, было велено: «Сделать!» Самое потрясающее заключается в том, что сделали! Создали передатчик размером с коробку папирос «Казбек» и усовершенствовали пеленгующие приемники так, что координаты источника сигналов уверенно определялись с максимальным отклонением пятьдесят метров!

Ну а я был одним из тех, кто испытывал систему в сорок четвертом во время грандиозной операции «Багратион», и продвижение всех трех Белорусских фронтов получалось тогда фиксировать с неслыханной ранее точностью. Но 16 июля в боях