проучиться четыре года по специальности «Экономика» в Йельском колледже, проявить себя там с наилучшей стороны, а затем поступить в магистратуру Школы управления самого университета. Уже практически вне конкурса и с высокими шансами на стипендию максимального размера.

Она поблагодарила, но заявила, что сумеет закончить бакалавриат колледжа за два года, сдавая изучаемые на его младших курсах дисциплины, – сколько бы их ни было, – в сверхускоренном темпе.

Подобная наглость в Штатах зачастую расценивается как уверенность в своих силах – и члены Комитета по зачислению сочли, что задорную девицу, которая блестяще подтверждает спорный тезис о загадочности русской души, надо брать.

И в начале лета оставалось лишь оплатить первый год обучения и начать паковать чемоданы, но реакция матери на успех Светлячка оказалась двойственной: с одной стороны, она явно гордилась своей выдающейся дочерью, а с другой… Во всяком случае, покидать надолго Недогонеж отказалась, представляясь самой себе Сольвейг, которой суждено ждать не одного, а трех своих бродяг Перов Гюнтов…

Дни мелькали, а Светлячок словно бы не решалась сказать отцу и брату ключевое «Платите!» – и Лене бы молиться ежедневно, горячо и сбивчиво, чтобы так и не собралась сказать, но чутье подсказало, что нерешительность дочери объясняется не страхом перед неизведанным. Что-то другое ее удерживает. И однажды, видя, как долго Светлячок собирается на встречу с научным руководителем, подходя к выбору каждой детали макияжа и туалета с той пугливой сосредоточенностью, с какой в казино выбирают цвет и число для самой последней ставки, Лена задохнулась от ужаса, вспомнив рассказы о легендарном декане Наумыче, о его непростом прошлом, а главное, о его возрасте…

Задохнулась, но, продышавшись, подумала, что пусть хоть к Кощею привязывается (лишь бы не к бессмертному!) – зато ни в какой Йель не упорхнет. А когда избранник хренов, не выдержав полноты свалившегося на него счастья, помрет через годик-другой, – прости, Господи, что человеку срок жизни назначаю! – то именно здесь, в этом самом коттедже, мать сможет вдовицу утешить.

Почему именно в те дни, когда мы измучены ожиданием, природа устраивает что-нибудь из ряда вон выходящее – бесчеловечный мороз или расплющивающую жару… А уж если собирается банальная августовская гроза, то тучи давят, как низкий черный потолок, и делают нас запредельно нетерпимыми. Таким и случился в Недогонеже тот день, когда Светлячок пошла в очередной раз к своему не признающему понятия «отпуск» научному руководителю. Нет, лучше сказать, не пошла, а поплелась.

Подстегнутая рыком:

– Сегодня, в пять, без опозданий! – И в телефонной трубке загудело прерывисто и зло.

Лучше бы перезвонить, попросить перенести на завтра – и тогда отпустила бы головная боль, и воздух, промытый ливнем, сам бы просился в легкие, а не проталкивался в них, как впитавшая пыль вата. Но покорно натянула на себя что под руку попалось, покорно уселась в свой «Дэу-Матиз» и покатила, безвольная, в универ. И вошла в кабинет декана не привычным свободным шагом, порожденным уверенностью в себе, удобством легких, мягких джинсов и их услужливой готовностью подчеркнуть в фигуре то, что стоит подчеркивать, – нет, ее словно бы влекло нечто недоброе…

Остановилась у широко раскинувшегося начальственного стола.

– Сколько можно, – обрушился на нее Доктор Фауст, – топтаться вокруг выбора темы? Почему вы разглагольствуете о чем угодно, и при этом – ни намека на то, каким научным направлением интересуетесь по-настоящему? Неужели же и в самом деле управлением, коль скоро так упорно напрашивались ко мне в магистратуру? Ну так чем же конкретно желаете управлять? Финансами предприятия? Человеческим потенциалом? Коммерческой деятельностью? Организационными изменениями? Всем сразу?

Переврал всё: она во время их встреч говорила мало, и употреблять глагол «разглагольствовать» можно было лишь по отношению к нему самому, охотно рассуждавшему о чем угодно, только не о возможной теме ее магистерской…

Но неуклюжие эти нападки маскировали вопль: «Помоги, у меня земля уходит из-под ног!» Но ничего, кроме бессилия, не содержал сам факт его внезапного требования предстать перед ним сегодня же, ни минутой позже пяти, иначе всему конец, иначе он подохнет, как чудище безобразное, вот только в руке будет сжимать не аленький цветочек, а отключенный после разговора с нею мобильник…

И, ощутив все это с подступившей к горлу тошнотой, он замолчал так же алогично, как до того кричал.

А она опустилась на стул и тоже молчала.

К широкому окну, никакими шторами и жалюзи не защищенному, прильнула черная туча. Отгородила кабинет от мира. Но лучи заходящего солнца, протиснувшись через найденную в туче узкую щель, разбросали по полированной поверхности стола несколько пятен, и Доктор долго следил за тем, как они перемещаются в направлении к Светлячку, сидевшей к столу боком; как вдруг – все разом – прыгнули в декольте расстегнутой блузки.

«Я впадаю в старческое сластолюбие, – диагностировал Доктор Фауст, – но ведь мне совсем не стыдно! Вот я откатился вправо, чтобы стало видно еще больше и лучше – и опять не стыдно. Вот рука потянулась через стол к ее руке, а я ее не останавливаю. И даже если она влепит мне сейчас пощечину, все равно будет лучше, чем час назад, когда я понял, что либо увижу ее сегодня, либо не доживу до завтра».

Ни о какой пощечине Светлячок не помышляла, хотя поначалу прикосновения его руки были ей приятны не более, чем поглаживания случайного прохожего для кошки, забравшейся на раскачивающуюся ветку дерева…

Опустившись на стул, она запоздало сообразила, что впопыхах напялила блузку, которая, если расстегнута на три верхние пуговицы, образует декольте чересчур откровенное; что из-за предгрозовой жары, с которой не справлялся кондиционер «Матиза», расстегнула ее именно на три; что, входя в кабинет, забыла от волнения придать себе более строгий вид; что уселась так, будто решила сделать распах чуть ли не приглашающим; что смотрит научный руководитель именно туда, куда смотреть она его не призывает, однако если сейчас одну пуговку все же застегнуть, то получится, что поначалу призывала, а теперь настигнута приступом стыдливости…

И смотрит он, как бы это сказать, не заводясь, а восторгаясь… «как вечный великий любовник» – внезапно пришло ей в голову, хотя ни о великих, да даже и ни о невеликих любовниках она почти ничего не знала. Один из тех немногих, на сближение с которым согласилась, спросил ее как-то: «Тебя вообще можно как следует раскочегарить?» – «У меня всего одна эрогенная зона – уши», – ответила она.

И голос Доктора, и то, что и как он говорит, действует на эти единственные ее эрогенные зоны безотказно…

Так почему он сейчас молчит?

Может быть, ей следует что-то сказать… хотя ну их, эти ла-ла-ла – зачем?