Ведь и так с каждой секундой приятнее – будто бы кошка уже не на опасно раскачивающейся ветке, а на знакомых уютных коленях; будто бы поглаживающая рука уже настолько неслучайна, что даже странно, по какому праву ее не было так долго! И запах его сводит ее с ума, а всем прочим слишком близко приближающимся к ней сверстникам, половозрелым самцам и нагловатым «папикам» хочется прошипеть: «Иди прими душ!», или «Смени парфюм!», или даже «Смени кожу, а заодно прогнившее нутро!».

И ведь это даже никакой пока не секс… Но ему все же очень много лет, нужно придумать такие ласки, чтобы никакая угроза его здоровью не возникала. Ничего, он придумает, ему ли не придумать? Говорят, когда-то в очереди «на пересып с ним» стояла половина женщин города…

Уже вовсю сверкают молнии, а как гроза отбушует, они, наверное, переберутся к нему – она почему-то уверена, что после смерти жены он спит на совсем узенькой кровати… Потом… как уж получится… а после этого «потом» они закажут на дом еду из японского ресторана, наедятся до полной сытости, но не до сонливости, – суши и роллы как раз для этого предназначены, – и пройдут в кабинет. Он усядется в свое кресло, а она разместится на полу, чтобы можно было время от времени тереться щекой и лбом о его руку, такую славно морщинистую… Только надо будет, чтобы он рассказывал, рассказывал, рассказывал… О чем угодно: о войне, о нашей всегдашней подготовке к ней и всегдашней неготовности; о подвигах гэбни и о ее преступлениях; о науке и шарлатанстве; о литературе и музыке; о макромире и микромире и, конечно же, о любимой его энтропии… во всех придаваемых ей смыслах, таких многочисленных, что даже Сережка, почти гений, запутался. И, слушая своего престарелого Доктора Фауста, она будет желать его так же сильно, как Гретхен желала когда-то свалившегося ей на голову молоденького красавчика…

– Это все!

– Все?! – очнулась она. – Вы имеете в виду, что здесь все? Но ведь вот-вот хлынет, вымокнем, пока добежим до моей машины… дойдем… – сообразив, что от некоторых глаголов, таких привычных в общении со сверстниками, придется отвыкать. – Или у вас есть зонт? Но это тоже неважно, я никогда не простужаюсь, тем более летом. А вы?

Она нащупывала тот тон в общении с ним (а ведь еще придется перейти на «ты»!), от которого не будет нести фальшью. И не понимала, что только в молчании счастье сохраняет свой сложный и прекрасный вкус; что только в молчании оно не горчит от опасений перед будущим, а потому его не нужно подслащивать приторными клятвами.

Но Доктор опять молчал, поскольку даже короткое «Это все!» далось ему сверхъестественным усилием.

Он вспомнил, почему пришел в ярость и так внезапно захотел увидеть Светлячка: ему позвонили из отдела по зарубежным связям и не без ехидства сообщили, что зачисленная к нему в магистратуру Светлана Великанова, не будь дурой, пристроилась в бакалавриат Йельского колледжа с тридцатипроцентной скидкой стоимости обучения – и это точно, это размещено на сайте Йеля.

Конечно, ее отъезд был идеальным бегством из той нереальной реальности, в которой их соединение было предопределено, – и потому, в преддверии окончательного возвращения в реальную реальность, он позволил себе несколько минут побыть там, где быть невозможно.

Но блеск молний так безжалостно демонстрировал контраст между его почти уже усохшей старческой кистью и ее предплечьем, шеей, грудью, в голубоватых вспышках, казавшихся растушеванными пастелью, что Доктор вспомнил наконец: минут у него – всего несколько…

И Светлячок услышала неожиданное:

– Мы сделаем вот что: я запру дверь, ты в это время разденешься, но не совсем до конца, понятно, да? Так же почти совсем разденусь я, – и мы встанем перед зеркалом, как перед государевой теткой из загса…

Зеркало висело так, что в нем отражались все разместившиеся на противоположной стене дипломы, свидетельства и сертификаты, полученные факультетом за срок деканства Наумыча, а теперь еще отразилась странная пара: грустный старик и девушка, захваченная неожиданной и тревожной игрой.

Первая мысль того, кто начинает раздеваться в чьем-то еще постороннем присутствии, одинакова вне зависимости от пола и возраста, и Светлячок поздравила себя с тем, что на ней симпатичные, без претензий на эротичность, белые трусики; Доктор же Фауст – с тем, что трусы на нем хотя бы не «семейные», и одно это уже хорошо. Впрочем, только это и хорошо…

Потом она подумала, что без стеснения скинет с себя и последнее, но зажмурится, когда стоящий рядом с нею сделает то же самое. И черт возьми! – не предположила, что даже в сумерках, принесенных долго и обильно изливаюшейся тучей, он, старчески дальнозоркий, прочитает в зеркале любые ее мысли и поймет их лучше, чем если бы пристально вглядывался в лицо.

– Вот, – сказал он, – ужасаешься при мысли, что я разденусь догола. Это и требовалось доказать, хотя ничего страшного ты не увидела бы, никаких патологий – только беспомощность… Но допустим, что все бы решалось приемом виагры и одновременно чего-нибудь сердечного, чтобы третьим в нашей близости не оказался инфаркт – дело, в конце концов, не в сексе. И даже не в том, что когда ты истоскуешься по ребенку, придется подбирать донорскую сперму, – я не поп, не раввин, не мулла и считаю, что если искусственное оплодотворение и суррогатное вынашивание стали возможны, то ура им и слава… Но соседство наших тел – это вопиющая дисгармония. Мое тело рядом с твоим – это чудовищное оскорбление всего, за что мы должны быть благодарны природе. Сейчас это не бросается тебе в глаза, их застит новизна ощущений и дерзость вызова всему устоявшемуся. Однако вскоре этот накал начнет слабеть и… Ты красива и всегда будешь об этом помнить. А я всегда буду помнить о том, что ты видишь старческую плоть. «Ничего страшного, мы будем спать на разных кроватях», – возразишь ты… Но тогда и пользоваться будем разными ванными, чтобы тебе случайно не наткнуться на мои зубные протезы, которые снимаются на ночь, и есть будем на разных кухнях, чтобы твоя нормальная еда не скисала от тоски рядом с моей, чаще всего диетической… Нет, не поворачивай ко мне голову, смотри на мое отражение, которое вроде бы и не я… смотри и сравнивай со своим, которым невозможно не любоваться. И представь, что до самой моей смерти тебе придется одеваться не как монашке, которая отреклась от всего земного, а как феминистке, отрекшейся от своего пола. Ибо, в противном случае, мужики будут ощупывать тебя взглядами, оценивая стати и прикидывая, насколько ты