у рощи, еще не вконец заморенной свалками и вытоптанной пикниками! Тогда денег хватит до конца дней и можно будет сказать этому дурню, рожденному быть выдающимся ученым, но мечтающему стать мелким, в лучшем случае средним, бизнесменом: «Мы, ваши деды и отцы, предавали былые победы, а вы предаете будущие – и не знаю, что хуже!»

Вскоре Доктор Фауст переехал из центра Недогонежа, из дома, распределение квартир в котором утверждалось когда-то на заседании Бюро областного комитета партии – в студию под крышей приткнувшейся на окраине одноподъездной шестнадцатиэтажной башни.

А недели за три до Нового года, когда пасмурные дни коротки, как поводки, на которых водят злобных собак, закашлял мобильник, и мужской голос спросил:

– Здравствуйте, могу я переговорить с Натаном Наумовичем?

– Здравствуйте! Это я. А вы – Владимир Алексеевич Великанов?

– Разве мы знакомы? – голос стал настороженным.

– Формально – нет. Но вы так спросили, можете ли со мной переговорить, будто уверены, что я не решусь сказать нет. Такая милая манера свойственна Светлане, а она подражает вам, в чем может. С нею все в порядке, надеюсь?

– Не совсем.

– Что случилось?!

– Об этом я и хотел переговорить. Не по телефону.

– Приезжайте прямо сейчас, Московский проспект, сто шестнадцать, квартира тридцать шесть, этот дом как бы образует вершину буквы «П». Еще ориентиры: четыре аптеки подряд в длинном девятиэтажном доме сто двенадцать, составляющем левую сторону написания той же буквы, и три подряд частные стоматологические забегаловки – в таком же шедевре справа, он под номером сточетырнадцать. А в целом ансамбль намекает на улицу зодчего Росси, – вы, я знаю, долго по ней гуляли, когда ездили с дочерью в Петербург.

– Вы всем визитерам так подробно описываете дорогу, – голос стал откровенно злым, – или только капитанам офшорного флота, ни бельмеса в навигации не смыслящим?

– За три месяца моего здесь проживания первым визитером будете вы. Но скажите хотя бы: Светлана здорова?

– Температура нормальная. Анализы тоже.

Ясно было, что больше всего на свете Владимиру Великанову хочется спать, однако он все равно не смог бы уснуть, даже если бы прилег сию секунду.

– Прилетел из Штатов – и сразу к вам.

Это было сказано после сухого приветственного кивка, в небольшом квадратном холле, который мог бы считаться частью комнаты, если б не выходящие в него демонстративно простые фанерные двери гардеробной и санузла.

Квартира вообще выглядела так, будто ее благоустройством займется кто-то следующий и когда-нибудь потом, а сейчас, для нынешнего жильца, интересны лишь давно им обжитый письменный стол и стоящее рядом с ним массивное вертящееся кресло недавнего рождения, однако уже с потертостями на спинке, по которым видно, что просторность сиденья не используется, что хозяин не восседает на нем, а «скручивает» свою худобу во что-то очень напряженное.

Это явно не а́сана, нирвану так не обретешь; это тело так расплачивается за бессилие мысли.

– Она не в депрессии, она в отчаянии. Не знаю, за что на нее свалилась эта беда – влюбиться в старика, заболеть им. Даже и не в старика, а…

– Называйте меня древняком, – подсказал Доктор Фауст, – поскольку я уже не стар, а древен.

– Сколько вам, кстати?

– Тринадцатого декабря, послезавтра, исполнится восемьдесят пять. Этот мой адрес никто не знает, телефон отключу, все поздравительные мейлы буду удалять, не глядя. Но перед сном выпью фронтовые сто грамм.

– Ну да, вы же воевали! Пожалуй, это единственное, что удерживает меня от того, чтобы врезать вам как следует.

– Да вы не сдерживайтесь, врежьте! В крайнем случае, если совесть потом замучает, то Девятого мая наце́пите георгиевскую ленточку, украсите роскошную тачку стикером «Спасибо деду за победу!» – и приедете меня поздравлять. А заодно просить прощения. Прощу, заранее обещаю, а по поводу поздравлений пошлю на хер, потому что в этот день поздравлять тех, кому повезло выжить, это оскорбление памяти тех двадцати семи миллионов, которым не повезло.

– Да, Светка рассказывала, что «насчет послать» – за вами не заржавеет.

– Ржавеет иногда, сейчас же вот сдерживаюсь, хотя вы и хамите непрерывно. Впрочем, я на вашем месте тоже бы хамил и кроме мата использовал бы лишь союзы и междометия… Ладно, что все же с вашей дочерью?

– Я провел с ней в Нью-Хейвене неделю. И за все семь дней она ни разу не спросила, как там мать, как брат, где и как я поел, хорошо ли спал… Ни единым словом не обмолвилась о занятиях, о соучениках, о преподавателях – говорила только о вас. Так говорила, будто это вы, а не Рокоссовский, задумали и провели операцию «Багратион», будто вы придумали все гениальное в теории управления, будто вы – это реинкарнация Гёте, а сама она оказалась лучше Ульрики, его последней любви, поскольку всю себя, всю свою жизнь, с радостью вам под ноги бросила. А вы, храбрый вояка, гениальный ученый, разэтакий педагог, через все это переступили и сбежали в такую дыру, в какую можно сбежать, лишь скрываясь от необъятного зла. И решила моя Светка, что сбежали именно от нее, что она и есть то необъятное зло, и никакие будущие успехи в Йеле, Нью-Йорке, Силиконовой долине, Кремле, на Марсе или Юпитере – не отменят это никогда! И для нее это не психологическая травма, а ампутация души… Вот говорю и сам понимаю, какая это беспросветная чушь, какое помутнение рассудка, но, к несчастью, неизлечимое. Ну, храбрец и гений, что ж вы молчите?! Рубаните, что девочка – просто взбалмошная дура, которую мы с женой переоценили, и за что вы, разумеется, не в ответе…

– Сначала спрошу. Вы и жена часто ведь говорили Светлане, что она – красавица и умница?

– Да, а разве это не так?

– Так, безусловно, так. Настоящая красавица и подлинная умница. Но… вечное, проклятое «но»… На свете полно красавиц или тех, кто ими признаны. В Голливуде попа Шер считается эталонной, и уже сотни тысяч дур придали своим задам подобные идеальные очертания. Эталонна грудь Шэрон Стоун, губы и нос Пенелопы Крус… Но ладно, бог с ней, с красотой, давайте об уме. Светлана очень умна, но где это может пригодиться? На госслужбе? Вряд ли: для областных администраций она слишком самобытна, для московских высших сфер – недостаточно лжива. Для бизнеса нужно уметь терпеливо пережидать периоды спада, скольжения под гору, а кредо вашей дочери – «Excelsior!», «Всё выше!». Академическая карьера тоже побоку: снисходительность к болванам, коих полно среди студентов и, тем паче, среди профессуры, – не для Светланы. Так что придется ей стать бизнес-консультантом у бывших наших – поганая, скажу я вам, профессия, нечто среднее между лесбиянкой-домоправительницей и лесбиянкой-массажисткой.