– Перестаньте! – почти взмолился Великанов. – Я понимаю, вы, когда вас учили на разведчика, были, скорее всего, среди самых способных, и, если б отца вашего не посадили, тоже, как и он, генеральские погоны бы выслужили. Но я не могу слушать, когда о моей дочери рассуждают так, будто она – одна из этих ваших, которую надо срочно куда-то внедрить… Не надо, она сама свое место найдет, но чтобы ей от отчаяния не загнуться, женитесь на ней! Мы купим вам квартиру поблизости от Йеля, скромную, конечно, но ведь не хуже этой! А если вам, не дай Бог, вдруг сиделки понадобятся, наймем, но геронтология в Штатах – что надо, авось поживете бодренько и умрете легко. И плакать на ваших похоронах будем искренне… хотя бы от радости, что умерли наконец и осуществилась Светкина мечта быть рядом с вами до конца и глаза вам закрыть! Глупая мечта, дурацкая мечта, идиотская, но Светка ею заболела, понимаете?! Неизлечимо, понимаете?! Почему колеблетесь? Опасаетесь, что она вас, беспомощного, бросит?! Но она, именно она – не бросит! Мы с женой и дети наши не сможем предать того, кто нам доверился! Даже если и захотим – все равно не получится. Не из жертвенности, не из милосердия – просто гена предательства в нас нет, а ген верности – есть!

И Наумыч заговорил, все так же свернувшись в огромном своем кресле:

– Как же я семье вашей завидую, господи! Как же вам повезло друг друга так любить, что вы сейчас упрашиваете меня, которого ненавидите, взять в жены дочь, которую обожаете! В этом есть что-то ветхозаветное, что-то величественное и одновременно жуткое…

Но не отчаивайтесь, страдать ваша дочь больше не будет. Страдание сменится тихой и очень светлой печалью, которая не будет мешать ей жить, работать, мужа любить, детей рожать. Я прозвал вашу дочь Светлячком – но она больше, чем светится, она – излучает. Не тепло, не ультрафиолет, а нечто, чему в шкале частот названия нет. Нечто, назначенное ей свыше. А мне оттуда же даровано улавливать это излучение точнее и полнее других… Однако во время последней нашей с нею встречи я оказался безнадежно вышедшим из строя приемником… Это ужасно, но исправимо, завтра же мы свяжемся по скайпу, и она поймет, что тогда, в кабинете, я не говорил правду, а изъяснялся правдоподобно. А потому идите с миром, Владимир Алексеевич, все образуется, клянусь вам, – и наша с вами Сверкающая вновь станет и всегда будет излучать что-то, присущее только ей! Или даже еще более таинственное, потому что в душе ее отныне пребудет самая подлинная, самая пушкинская светлая печаль. Ею она будет счастлива, а всем прочим: работой, карьерой, бытом, мужем, детьми – вполне довольна.

Владимир Великанов долго еще потом сидел в своем монументальном «Ленд-Крузере», припаркованном у подъезда башни, в которую загнал себя уцелевший на войне и во всех последующих передрягах древняк. Намеренно загнал, да еще и на последний этаж, под самую крышу, обреченную, судя по потекам на фасаде, протекать и протекать.

Перебирал все сказанное этим порождением вывихнутого времени и не понимал, почему поверил ему безоговорочно.

Вспомнил, что древняк ни разу не шелохнулся в чересчур просторном для него кресле, но их, Доктора и кресла, единение казалось при этом таким же остойчивым, как вверенная попечению капитана офшорного флота огромная морская буровая платформа, упершаяся в дно всеми восемью своими колоннами.

Набрал текст эсэмэски: «Ее скайп: Svetljachok1988», отправил и, услышав сигнал подтверждения доставки, вздохнул обреченно и облегченно.

Доктор Фауст – Светлячку

Суббота, 21 апреля 2019 года

Во время разговора с Сережкой скопившееся во мне отвращение к самому себе за все гаденькое, что сотворил в прошлой жизни, рвалось наружу, однако все же сумел сохранить мужественную рожу просравшего все свои битвы маршала и удержаться от монолога, в котором был бы психопатичен, как герои Достоевского. И хорошо, что удержался, поскольку поток самообличений наверняка сменился бы потоком самооправданий, и я почти наверняка сообщил бы твоему другу, что приспособленцем все же был не из самых махровых, а конформистом – не самым трусливым.

Наверняка воскликнул бы в завершение, что, работая, не щадил пусть не крови своей, но пота, а что иное было целесообразнее?! Разве великое стихотворение Евтушенко «Танки идут по Праге» уменьшило их количество в Чехословакии?! Разве чехи и словаки, не ограничились, за редчайшим исключением, сопротивлением столь незаметным, что сами назвали его «пассивным»?! И неужели же именно мне должно было быть активным вместо них? Я ли обязан был орать, что ввод войск – больше, чем преступление[19], если даже боготворимый мною тогда Косыгин проголосовал за него, правда, тоже молча, тоже, так сказать, «пассивно»…[20]

К тому же тогда еще большими кретинами были увязавшие во Вьетнаме американцы – но почему, в конце концов, проиграли и рухнули именно мы?!

Мне недавно попались воспоминания первого заместителя министра химической промышленности СССР[21] – прочел и понял: в этой отрасли творились чудеса, и чудеса стали для нее нормой настолько, что именно она, едва очухавшись после девяностых, пустилась в рост. Убедительный рост – даже в кризисные 2009 и 2014-й!

А ведь в начале семидесятых, после впервые – по-настоящему, без приписок и пустозвонства – выполненной пятилетки, нам казалось, что чудеса вот-вот сотворятся и в агросекторе, и в легкой промышленности, и в микроэлектронике… Но поставленные Игроком в дурную колею, заразившись его паранойей, мы мыслили исключительно киловаттами, килотоннами и лошадиными силами; мы только и делали, что готовились к еще одной войне моторов, бомб, отравляющих веществ, лозунгов и героизмов. А тем временем шла совсем другая война – тихая, на уничтожение, бескровная и каждодневная война эффективностей. Мы даже косыгинские реформы, последний свой шанс, похерили, поскольку нашли занятия поважнее – готовиться быть героями в будущем, а пока, в настоящем, клепать танки и бэтээры, а заодно и трактора, похожие на танки, и комбайны, похожие на бэтээры.

Что ж, лошадиных сил у нас стало до хрена, и даже героизм, быть может, выветрился еще не окончательно, только вот классной работы и первоклассных мозгов мучительно не хватало…

И даже последние акты трагедии страны отражали не битву титанов, а соперничество самовлюбленного скудоумия одной кодлы с самовлюбленным скудоумием другой. Только где ж было взять других тогда и где их взять теперь? С какого перепуга или с какой радости Провидение обязано бесперебойно поставлять «других» стране, в которой единственного талантливого царя взорвали, единственного талантливого премьер-министра пристрелили, а единственному талантливому организатору проломили