на подступах к Гродно был ранен – не очень опасно, но самому мне кровотечение полностью унять не удавалось, а подпустить к себе кого-нибудь, кроме офицера СМЕРШа, можно было, согласно инструкции, лишь разрушив передатчик. «Помрете, товарищ лейтенант, – повторял обнаруживший меня здоровенный сержант, – да застрелите ж вы эту коробочку, я хоть как вас перевяжу и до санбата доволоку». – «Молчать! – пытался командовать я, – ты передал, что срочно нужен смершевец, и ступай… Нет, стой, не уходи…» Упер ствол своего пистолета в лежащую на земле строжайше секретную «коробочку» и попросил сержанта: «Говори, расскажи что-нибудь, чтоб я не отключился. Может, ты мой земляк, тоже из Баку?» – «Не, какое там! – возразил парень. – Чего это вы родителей моих в такую даль загнали? С-под Недогонежа я, в часе от него, если на попутке ехать, жил. А когда нас в цирк возили, автобус плелся осторожно, тогда полтора часа тряслись. Зато много песен спели…»

Никогда после в своей жизни я никого не слушал так внимательно, даже когда рассказывали что-то кровно мне нужное из математики или теории управления. Часто переспрашивал, уточняя малейшие детали о клоунах, жонглерах, канатоходцах и эквилибристах на катушках, а этому сержанту «с-под Недогонежа» уже не хватало яркости воспоминаний, и на исходе часа он откровенно злился: «Замумукали вы меня, товарищ лейтенант!» Зато к той минуте, когда появился наконец особист, которому можно было отдать целехонький передатчик, я уже любил город, о котором раньше знал только по фразе из учебника физической географии: «Южнее Недогонежа лесостепная зона уступает место степной, а на юго-востоке находится небольшой регион полупустыни».

И надо ж такому случиться, что именно сюда, в Недогонеж, приехал в пятьдесят первом, когда в Ленинграде меня вышвырнули из органов. И прожил безвыездно шестьдесят семь лет, однако в цирке так ни разу и не был. Все надеялся столкнуться где-нибудь случайно с тем сержантом и затащить его в здание со скошенной вантовой крышей – а там убедиться, что клоуны дурачатся, что жонглеры улыбаются, а канатоходцы и эквилибристы на катушках спорят с равновесием. Потом отправились бы мы с этим парнем… Сергеем, кажется? или Семеном? в ресторан – и водки бы там выпили…

Но так и не встретил, а принципы спутниковой геолокации, были, между прочим, впервые придуманы в «городе Горьком, где ясные зорьки». А воплощены «чужими дядями», потому что работавшую над системой пеленга группу радиофизиков и радиоинженеров обвинили в низкопоклонстве перед Западом и разогнали в конце сорок девятого. Да не просто разогнали, а двоих, самых активных, распихали по шарашкам, после чего те и сгинули. «А по какой причине изделие и людей погубили?» – спросишь ты. Да по самой простой причине: среди принципов спутниковой геолокации один из непреложных – это точный учет искажений, связанных с эйнштейновским гравитационным искривлением пространства, и поэтому в отчетах и докладных записках горьковских «мечтателей» фигурировала фамилия Эйнштейна. Слишком часто фигурировала, по мнению отъевшегося в тылу в годы войны и неустанно бдящего быдла, – мои же объяснения должны были бы придать обвинениям в адрес «безродных космополитов» еще бо́льшую весомость. Однако я постарался написать так, что достижения группы предстали во всем величии, перспективы выглядели ошеломляющими, а «космополитский душок» – в крайнем случае, недомыслием…

Бумаги эти чины Ленинградского и Горьковского управлений Министерства госбезопасности отложили до лучших времен и угадали: времена вскорости «улучшились» настолько, что моя «уклончивая» позиция послужила еще одним аргументом в пользу пинка под зад.

…Вождь о задании своем, выданном тогда, когда одна военная катастрофа следовала за другой, предпочел к концу сороковых забыть; упоминание же об Эйнштейне стало предосудительным всего только года через три после того, как именно через него Оппенгеймер передал нашей разведчице Маргарите Коненковой ценные сведения об американском атомном проекте.

– Как это может быть? – бормотал Троцкий беспомощно. – Просрать такие возможности?! Почему? Кто принимал решения? О чем они думали? Чем думали?

«А я ведь не рассказал ему, – Доктор Фауст всматривался в прошлое все пристальнее, – и не расскажу, как на всесоюзном совещании по развитию промышленности рядом со мною уселся второй секретарь недогонежского обкома партии и этак по-свойски комментировал выступление одного из косыгинских замов. А тот радовал зал сообщением, что правительство договорилось с итальянцами о покупке и строительстве на берегу Волги автозавода “Фиат”, на котором будет производиться настоящий народный автомобиль с хорошим русским названием “Жигули”. “Чудят, – продышал в мое ухо второй секретарь, вместе со всеми аплодируя, но при этом чуть играя в оппозиционность, – мечтают, что водку с „Жигулевским” не в подворотнях скоро будут потреблять, а в народных „Жигулях”». Я улыбнулся, как бы благодаря за подаренный мне дивный образчик юмора…

А когда с высокой трибуны было заявлено, что необходимо предусмотреть меры для существенного увеличения числа гаражных кооперативов, второй секретарь окончательно включил меня в ближний свой круг: «Это сколько ж, – прошептал он, – люди металла и кирпича на гаражи слямзят! Либеральничает Леонид Ильич, слишком к Косыгину прислушивается. Зря! Народ соблазнять – ни к чему хорошему мы не придем. Или твой Институт экономических исследований что-то другое исследовал?» Я опять улыбнулся, с должным пониманием. И промолчал. Вместо того чтобы сказать: «Это ты к какому „хорошему” отдельно от «соблазняемого» народа идти задумал? Бездари, ничтожества, вы ж все равно продажу „Жигулей” под контроль возьмете, все равно разнарядки будут – сколько автомобилей на заводы давать, сколько на вузы и НИИ, сколько артистам и сколько скульпторам. А что до металла и кирпича – так покупать их по себестоимости, то есть фактически красть станут одни ваши холуи с помощью других ваших холуев, а „соблазненный” народ покупать будет дорого, да еще и выстроившись в привычные, опять же вами регулируемые очереди…»

Но промолчал. И подумал тоскливо, что вошел в чересчур большое количество московских рабочих групп по продвижению косыгинских реформ, что публикую слишком много статей о них, – вот ведь, добрый второй секретарь минуту назад предупредил по-хорошему, невзначай, как понятливого и потенциально своего человека, что пора заткнуться и заняться чем-нибудь менее прогрессивным и звонким, ибо Косыгина раньше или позже все равно сожрут, а уж после этого лично у меня непременно отберут не только институт, но и, вполне возможно, кафедру… И тогда придется во второй раз выбираться из помойки и брести по захламленной обочине. Правда, подумал я еще тоскливее, если реформы захлебнутся, то страна тоже окажется на помойке, и хорошо еще, если выберется из нее когда-нибудь, пусть даже на пыльную обочину… Но это будет нескоро, когда-нибудь, а детей у меня, чтобы так уж сильно горевать по поводу столь далекого “потом”, к счастью или к несчастью, нет.

И решил, что