пора стать в глазах недогонежского начальства смирным и смиренным, а время – оно свое и без меня возьмет: на месте полузатопленного Куйбышевским водохранилищем городка Ставрополь-Волжский возникнет гигантский комплекс цехов и уродливое нагромождение многоэтажных домов; пределом мечтаний соотечественников надолго станет простенькое авто… а на мой век огромной страны-красавицы с нездоровым, как у второго секретаря, румянцем, хватит.

Только чересчур долгим оказался тот век – не хватило.

Не расскажу также и про то, что идею хозрасчета, основную для косыгинских реформ, за двадцать лет до их сильно припозднившегося начала выдвинул Николай Алексеевич Вознесенский, а Игрок сначала ее с восторгом поддержал и заранее записал во враги тех, кто не поддержит, но потом передумал и записал во враги Вознесенского…

Мы никогда им всё-всё так и не расскажем! Особенно про себя не расскажем – именно про себя, а не про полумифических для них ничтожествах, которые в Кремле, на Лубянке и в однотипно-монументальных зданиях обкомов и горкомов гнездились и хороводили, как на Лысых горах.

Не расскажем.

Чтобы никто из них не подумал о нас с “насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом”[18], чтобы носили цветы на наши могилы, а не плевали на них, чтобы чтили храбрость нашу, проявленную на войне, и не вспоминали трусость нашу же – после нее».

– Ладно, не переживай! – сказал Доктор Фауст, окончательно подавив в себе стремление к самообвинениям и последующим самооправданиям. – Хоть я и прозвал тебя Троцким, но ты просто Сергей, а потому не в ответе за то, что в прошлом было слишком мало разумного, доброго и вечного. Я же творившимся дуростям поддакивал, а с мерзостями смирялся, виноват. Но каяться уже смысла нет – и сам себя не прощу, и другими прощен не буду. Однако мне буквально свыше дан шанс понять, почему все складывалось так дерьмово и как попытаться сделать будущее лучше. Послушаешь меня внимательно? Никаких формул не будет, зато сможешь кое-что интуитивно ощутить. Ведь всего только неделю назад меня тряхнуло, как при семибалльном подземном толчке, и я понял, что девять лет брел не туда, что виброустойчивость нужно заменить на остойчивость – а это не просто смена объекта исследования, а изменение понимания. Готов слушать?

– Нет, – вдруг ответил Троцкий, – не готов. Верю, что то, над чем вы трудитесь, величественно. Честно, верю – и не надо долбать меня великими именами: Больцман, Гиббс, Максвелл, Шеннон, Колмогоров, Хокинг… Не надо уговаривать работать вместе. Я не могу и не буду тратить время на идеальное описание сферического коня в идеальном вакууме. Напишу какую-то диссертацию, не самую плохую на факультете, но наукой заниматься не стану. Ни вместе с вами, ни один. У меня другая дорога.

И Доктору стало искренне жаль парня, генами и темпераментом назначенного стать блестящим исследователем, но заболевшего мифами о взлетах из заброшенного гаража в миллиардеры.

– Своя дорога – это работать и зарабатывать?

– Да.

– Решили с Джокой пожениться?

– Да.

– Ско́пите деньжонок и года через четыре начнете свое масюсеньки-маленькое дельце?

– Да.

– Вместе с Гвидоном?

– Да.

– Обуянные высокой мечтой дорасти лет через десять до масштабов масюсеньки-средних?

– Нет, до по-настоящему крупных.

– Ну так и ступай с богом!

– А у меня тоже есть вопросы. Несколько.

– На случай, если будет спрошено традиционное «Вы меня уважаете?», отвечаю заранее и отчетливо: нет.

– Принято. Тогда вопросов осталось только три. Вы над своей крутой идеей биться будете?

– Разумеется.

– Универ, как поговаривают, бросаете?

– Не зря поговаривают.

– А деньги у вас есть?

– На пять-шесть безбедных лет хватит. Потом продам свою трехкомнатную, куплю однокомнатную на окраине и еще немного протяну. ЕБЖ. Это Толстой…

– Знаю. В дневнике своем часто писал: «ЕБЖ – если буду жив». Будете. И не старайтесь так уж сильно экономить. Квартиру продавать не спешите, годика через четыре станем вам помогать. Сперва понемногу, потом существенно.

– Дурак ты все же, – постановил Доктор Фауст, – талантливый, яркий дурак. У наших поколений неотмолимых грехов много, но хоть какие-то свершения есть: Победа, полеты в космос, атомные электростанции… А ваше на свершения уже и не замахивается, вся ваша мечта – это подкинуть ученому немного на прокорм. Жаль…

Троцкий ушел, а Доктор вспомнил о легендарном учителе математики, обучавшем в будапештской лютеранской гимназии «великолепную пятерку» тех, кто впоследствии совершал прорывы в физике, математике и экономике: нобелиата Юджина Вигнера, нобелиата Джона Харсаньи, Лео Силарда, создавшего вместе с Ферми первый в мире ядерный реактор, Эдварда Теллера, отца американской водородной бомбы, великого математика Джона фон Неймана… Все эти будущие титаны были из еврейских семей Будапешта, принимавших христианство еще и для того, чтобы их сыновья смогли бы поучиться в лютеранской гимназии Фашори у Ласло Раца…

А ведь вокруг него, Доктора Фауста, тоже оказывались потрясающе талантливые люди, но что он мог им предложить, когда наука превратилась в резервацию для тех, кто умнее, чтобы не путались под ногами у тех, кто наглее?!

Вот и разъезжались кто куда, вот и уходили в бизнес, в банки… хорошо хоть, не в чиновники или в политику, что считалось совсем уж бесповоротным падением.

Но он все мечтал робко, все надеялся бессильно, что кто-нибудь пойдет с ним, с Доктором Фаустом, но…

Значит, хватит уже иллюзий, один пойдет.

И дойдет, только думать придется форсажно, а жить, наоборот, осторожно и бережно – во имя того драгоценного и хрупкого органа, который думает.

То есть курение долой!

То есть питание самое здоровое и минимальное!

Ежедневные полтора часа прогулок, и в любую погоду зарядка на свежем воздухе!

С 14:00 до 16:00 – новости науки, экономики и политики; с 22:00 до 23:00 – музыка и книги; с 23:00 до 6:00 – сон, во все же остальное время суток – работа.

Без выходных, без праздников и отпусков.

Кажется, это называется самоистязанием? Тем лучше! Может быть, Провидение лет через пять вознаградит, даст ему, флагелланту, понимание того, предусмотрел ли Господь возможность для созданного Им мира не рухнуть в тартарары!

«Ах да, – думал Наумыч, – ведь Троцкий велел не продавать квартиру!»

Ту самую, в которую они с женой когда-то въезжали и откуда так горестно было выносить гроб с ее телом.

В которой книжные шкафы вытеснили остальную мебель, кроме большого письменного стола, широкого насиженного кресла, узкой наспанной кровати, шифоньера и шести стульев.

А теперь придется оставить один-единственный шкаф, с Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем, Толстым, Куприным, Джеком Лондоном, О’ Генри и повседневно необходимыми математическими монографиями. А все остальное – в факультетскую библиотеку! И долой эту квартиру, и вперед, на самую что ни на есть окраину Недогонежа – раз уж не получилось доживать в провинции у моря, то пусть это происходит в провинции