оказался полон вонью, чесоточной пылью, грязными, ни на что не похожими лохмотьями, которые уборщик крюком сгребал в корзину, чтобы, не рассматривая, сжечь.

  

  Армия писарей, занявшая префектуру, прибыла в Арденну не даром. Дела пошли, скрипучая телега правосудия тронулась и поползла в сторону лучшего мира. Из городской тюрьмы доставили итог первых заседаний имперского суда: помилованных, удерживаемых под следствием сверх положенного времени и оправданных с отменой приговора. Кто-то из созванного со всех постов персонала, пограмотнее остальных, полушепотом пустил гулять слово 'политические', а сам стыдливо отвернулся скрылся, словно оно было неприличным.

  

  Находились среди поступивших посаженные на цепь отцом Илана, чтоб одумались, да и забытые на десять с лишним лет. Были такие, кто просидел в каменном мешке лет двадцать или больше, но так и не освободился при нескольких сменах сменах правительств. Против какой из властей они согрешил, бог весть, в Ардане тогда творилась чехарда, царская семья раз пять бежала из города. Все это случилось еще до Черного Адмирала, силой примирившего военных и аристократию. Был даже такой, кто отбыл вдвое против всех, и не знал, за что. Он вообще ничего знал, кроме того, что прошло сорок четыре года с тех пор, как за ним закрылись тюремные ворота.

  

  С привычкой тела к кандалам, живые мощи эти, лишенные цепей, теперь не могли ходить самостоятельно, теряли равновесие, оступались и падали. Узники покрыты были коростой, грязью, гнойниками и мокнущими язвами, паразиты проели их истощенные тела почти до костей. Все поголовно кашляли, страдали цингой, болезнями суставов, не терпели яркого света и ацетиленовые лампы в их присутствии зажечь было нельзя. Кто-то из них плакал, кто-то смеялся, кто-то цеплялся за руки, хватая Илана за больную ладонь, и спрашивал, что теперь будет. Кто-то оцепенело сидел на каменном полу, качался из стороны в сторону и не верил в происходящее, или просто был не здесь. Одни обнимались, другие шарахались друг друга и прочих людей. Всех нужно было распределить по отделениям, хотя, по совокупности болячек, отделение для каждого из них годилось любое, кроме детского. Большинство с осмотра Илан направил сначала на перевязку, потом в легочное, парочку сразу к Арайне. Троих взял в хирургию, одного с глубочайшими язвами, другого с опухолью, третьего - сделать прокол в асцитном животе, слить жидкость.

  

  После такого осмотра в дезинфекцию на обработку нужно было идти вместе с поступившими. Руку у Илана дергало до самого локтя - не от ожога, а от того, что гиффы Мышь не пожалела, перебрала, еще и советник добавил. Душу и сердце дергало от прошедшего дня и предстоящей ночи, и от всей нелепой арданской жизни, благополучной на вид, как старая башня в облезшей розовой краске, но при которой человека без объяснения причин на сорок с лишним лет забывают в темноте, и никому нет до этого дела, и это все рядом, здесь, пешком дойти за восьмую часть стражи, и никто об этом не думал, пока столичные чиновники не встряхнули город... А сколько еще такого поблизости, и возможна ли справедливость в принципе, если такие вещи происходят рядом, рукой подать? Если бы недогосударь Шаджаракта не подох сегодня утром, сейчас он бы самоубился. Не хватает головы обо всем думать, не хватает рук, не хватает сил, не хватает времени. Господи, как же это, оказывается, трудно - наводить порядок даже в таком небольшом государстве, как Ардан, отдавать долги, которые невозможно отдать. А Илан собрался ехать в столицу огромной империи... Все, что он в своей жизни должен - опомниться, проснуться и работать. Какие-то пути? Куда-то вперед? Полнейшее бездорожье и никакого будущего, кроме работы. Впрягаться и тащить.

  

Глава 75

 * * *

  

  На смене ночной и утренней страж Илан спустился из легочного в дезинфекцию, обмазался вонючкой от вшей и чесотки, завернулся в простыню и сел ждать положенное время. Всю ночь, пока он занимался поступившими, ему казалось, будто по нему что-то ползает. Может быть, от нервов, но, если на самом деле, то не хватало еще растащить по госпиталю эту заразу и спровоцировать эпидемию тифа или тюремной лихорадки. Ладонь саднило, но терпимо. Что под повязкой, смотреть было страшно, и он, в лучших докторских традициях, решил себя не лечить, а надеяться, что оно как-нибудь само. Поднятые на стражу раньше санитары в который раз перемывали весь первый этаж, начиная с приемника и ближайших к нему коридоров и заканчивая санобработкой столовой.

  

  Илан сидел в углу раздевалки, слушал, как они шумят, старался не заснуть. Думал.

  

  К концу ночи он уже ясно понимал, что все, с ним и вокруг него происходящее - правильно. Так будет легче расставаться. Дом - там, где сердце. А он как раз сегодня решил, что у него нет ни сердца, ни дома. Просто врачом в Арденне он быть не может. Ему приклеили здесь ореол святости, невыполнимую клятву, хвост знает, какие сияющие заслуги и чернейшие замыслы. Не просто врачом он быть не хочет. Истории с прикладыванием к нему волшебных бумажек его нервируют, трона под золотой парчой он боится, потому что не ради этого трона ему последние пять лет снится по ночам один и тот же кошмар. Арденне спокойнее будет под властью генерал-губернатора и под защитой ходжерского флота. По крайней мере, сейчас.

  

  Зла он ни на кого не держит, даже на тетю Миру с ее вредной ухмылочкой. Тетя Мира не любит аристократов, делает исключение только для матери Илана. Как будто Илан не вырос у тети Миры на глазах, как будто она его вдоль и поперек не знает. Но тогда она считала его выскочкой, а сейчас, видимо, считает баловнем судьбы. У него же легенда о потерянном принце, а не жизнь. Собственную жизнь тетя Мира провела в постоянной борьбе за положение и продвижение, в ней неистребима привычка давить слабых и бить тех, кто подставился; бить в самое больное и незаживающее. А потом удивляться, откуда обиды.

  

  Мать... сама никогда не знала, что такое семья. Для своих родственников она была инструментом, который кроили и лепили, переделывая на ходу, сообразно с насущной необходимостью. Она вырвалась из этого рабства благодаря обстоятельствам и характеру, но опыт приобрела странный. Для нее иметь семью, значит, использовать других и служить им самой. Польза, взаимовыгода - прежде всего. И лишь потом тебя могут погладить по голове, сказать ласковое слово,