быть, лето. А он не заметил, когда и как все изменилось. У него не ломит ногу, его не знобит от переутомления, а тело, спавшее на жестком столе неполную стражу, не чувствует себя, как ему положено после подобных испытаний - словно его только что сняли с дыбы. Все удивительно хорошо. Подозрительно хорошо. Почти волшебно хорошо. Так не бывает.

  

  Задумавшись после обеда, где бы еще применить себя с пользой, Илан задержался у недостеклёного окна во двор, провел рукой по наспех сделанной раме, испачкал пальцы замазкой. Окно выглядит уродливо. Половина за стеклом, половина забита досками. Из-за таких недоделок дворец выглядит щербатым и одноглазым. У городских врачей не единственный повод смеяться над госпиталем.

  

  Издали, со стороны пустого корпуса, где квартируют гардеробные, послышались шаги и сдержанная ругань. К лестнице двигались, пошатываясь, две фигуры. Один человек вел, или, вернее сказать, волок на себе другого. Сначала Илан принял их за давешних ловцов синей мыши, опять открывших доступ к спиртовым закромам дуроловов, потом понял, что это Намур со своим секретарем, и подумал - секретарь тащит Намура. Но оказалось наоборот: Намур тащил секретаря. Секретарь был, мягко скажем, нетрезв и растопыривал руки и ноги, как паук, вместо того, чтобы держаться за советника и идти. Намур сгрузил его на лавку возле пустовавшего в неприемный день коридорного поста, толкнул, чтобы тот лёг. Отряхнул руки, расправил кафтан, пригладил волосы. Постоял над помощником, махнул на него рукой и пошел к Илану.

  

  - Все, - сказал он. - Из лап провокаторов я его вырвал, но на третий этаж не дотащу. Что теперь с ним делать? Уволить? Первый раз с ним такое...

  

  Илан кивнул, здороваясь.

  

  - Вы в Арденне, советник, - напомнил он. - Здесь бывает.

  

  Намур переждал слова, рвавшиеся в ответ, оставил их при себе, только процедил сквозь зубы воздух.

  

  - Как ваша рука, доктор? - спросил наконец он. Второй день подряд Намур не заговаривал с Иланом ни о расследованиях, ни о политике.

  

  - Благодарю. Вчера вы хорошо ее перевязали. А вы как поживаете? Вам больше не требуются мои отчеты?

  

  - По-хорошему говоря, требуются, - после недолгого размышления сознался Намур. - Но требовать что-либо от вас я больше не имею полномочий.

  

  Илан даже удивился слегка. Его положение где-то пересмотрели. У него опять новая роль.

  

  - А кто теперь может от меня требовать? - поинтересовался Илан.

  

  - Никто, я думаю. Вы в этом городе сами по себе. От Адмиралтейства поступило распоряжение не вмешивать вас ни во что.

  

  - А префектура?

  

  - Префектура подчинена городским властям, но, если вам мешают оттуда, я распоряжусь...

  

  - Не стоит, - прервал его Илан. - Из Адмиралтейства ничего не просили мне передать?

  

  Намур развел руками: ничего.

  

  - Замечательно, - сказал Илан. - Хотя бы сам я спрашивать о чем-то вас могу?

  

  - О чем вы хотите спросить?

  

  - Кто я? За кого меня все принимают?

  

  Намур отступил от окна в тень. Это было излишне. Он и так стоял к Илану обожженной стороной лица, на которой нельзя было прочесть ни мыслей, ни чувств. В перепаде света и тени видны были только натянутые, как тетива, сухожилия под шрамами шеи. Илан и не ждал ответ, смотрел во двор. Из этого окна тоже видно конюшни, в которых сложены опасные ящики. А что будет, например, если пустой корпус, почти вплотную стоящий к конюшням, гардеробные служители подожгут спьяну каким-нибудь утюгом? Спросить Намура еще и об этом?..

  

  - Вас обижает наше отношение? - осторожно предположил Намур.

  

  - С тех пор, как повзрослел, я делаю выводы, минуя стадию обиды. Скорее, я вас не понимаю. Ни вас лично, господин советник, ни Адмиралтейство, ни префектуру. А в последние несколько дней и собственную мать. Как только она начала подписывать с Адмиралтейством бумаги на выплату денег, ремонт крыши, фельдшерскую школу, ее словно подменили кем-то чужим.

  

  Намур молчал, скрестив руки на груди.

  

  - У вас огромные возможности, - наконец выговорил он. - Но делать выбор вы должны самостоятельно.

  

  - Выбор? Я думал, что сделал свой выбор пять лет назад, уехав учиться на Ходжер. Когда еще была цела корона Арданского царства.

  

  - Прошу вас, будьте осмотрительны, - медленно выговорил Намур, и вместо сказанного с нажимом 'прошу' в его фразе наверняка должно было звучать 'предупреждаю'. - На вас многие надеются, но многие вас подозревают.

  

  Илан хотел ответить резко - что подозревать его не в чем, что он выбирает прямую жизнь без тайн и недомолвок, что вернулся с Ходжера он осознавшим и осуществившим свой выбор человеком, может быть, слегка усталым и очерствевшим, но все еще недостаточно чокнутым, чтобы поворачивать свою жизнь по чужой указке и чаще, чем она сама от него требует, что он не оставит медицину, куда его ни толкайте, потому что ему, черт возьми, интересно... Но его остановил громкий крик и звуки несколько раз резко и гулко хлопнувших дверей. Шум донесся со стороны, откуда недавно появился Намур. Вдоль коридора там располагались легочное, детское и выход в пустой корпус. Понятно, что нужно идти, и быстро. Сглупу и перепугу на втором этаже орать не будут, здесь вам не приемник. У доктора Илана хорошее чутье, просто так остановиться на пару сотых и дождаться, когда заорут, - не каждому дано.

  

  Он поспешил на шум, Намур за ним. Помогать, впрочем, было поздно. Таинственный узник, проведший сорок четыре года в тюрьме, то ли легендарный разбойник, то ли обыкновенный пропащий человек, повесился на крюке для лампы в бельевой комнате и напугал сестер из детского, пришедших туда за пеленками. Он нацарапал на стене: 'Я видел восход солнца. Заката видеть не хочу'. Осуществил сорокалетнюю мечту - и стало незачем жить. Заставить себя отнестись спокойно к происходящему доктору сложно, но можно. В конце концов, в войне смерти с жизнью смерть побеждает не сразу, но всегда.

  

  В легочном отделении нравы простые, народ любопытный, через пару сотых после криков в бельевой уже толкались все, кто может двигаться. Намур, как представитель власти, остался возле тела, Илан развернулся и побрел прочь.