Икер! Этому жеребцу цены нет! Одеть в доспех да умелого рыцаря, вроде нашего виконта, в седло! Мощь! И умница… вишь, оказывается, заволновался, что хозяйки долго нет.

— Фух, откуда только у графской дочки такой конь?

— Это как раз понятно. На такого коня любого седока не посадишь, конь его принять должен. Сам выбрал.

К слугам подошёл, прихрамывая Ланца:

— И что теперь? Чтобы во двор выйти, кланяться этой бестии будем?

Ни конюх, ни мажордом значения слова «бестия» не знали, но и так было понятно о ком речь. Икер пригляделся к Ланце, но по лицу воина было не понять, шутит тот или нет? Оказалось нет:

— Ты чего кланялся -то?

— Домина велела… Чтоб поверил, что от неё слова передал.

— Так это, — к Ланце вернулось игривое настроение, — можно ещё письмо написать. Я видел, виконт так делает.

Икер обиженно отвернулся и вернулся в дом. Ему вслед звучал весёлый смех Ланцы.

* * *

Резиденция виконта являлась частью укреплений города Прад. Резиденция не возвышалась цитаделью внутри городских стен и не представляла собой отдельный замок. «Угол» с башней внутри стен был отделён от остальной части города внутренней стеной. Наверное, город был пристроен к замку и получилось то, что получилось. Но, возможно, дело обстояло совсем даже наоборот. К старому городу со времён владычества Рима был пристроен замок графом Конфлана. Резиденция имела отдельные ворота за пределы города и в город Прад. Удобно, но тесно. Резиденция получилась совсем небольшой. К тому же Прад совсем не выглядел неприступной крепостью, стены не поражали своей высотой и толщиной. В военном смысле Прад далеко не твердыня, но зато запирал долину реки Тета по правому берегу, являя собой непреодолимое препятствие… для торговцев.

Ввиду размеров резиденции виконта неудивительно, что в ней было лишь единственное достаточно большое помещение, служившее одновременно залом для приёмов и пиршеств. Женская часть была устроена по андалузской моде: в углу оборудован помост, с двух сторон ограниченный стенами залы, а с третьей частично выпирающими стенками жаровни, образуя таким образом своеобразный альков, который дополнительно мог ограждаться от любопытных взглядов занавесками из неплотной ткани. Ткань занавесок была столь разреженной, что не могла скрыть присутствие человека, но размывала любые детали.

На жаровне во время пиров готовилась дичь, а зимой этот очаг давал достаточно тепла, если подкинуть побольше дров, чтобы отапливать помещение или хотя бы придавать более комфортную температуру. По другую сторону жаровни располагался широкий проход в кухню, которая находилась в полной власти у слуг.

Несмотря на кучу условностей и приличий, которые Санча уже нарушила во время своего бегства-путешествия, девушка ощущала смятение. Одно дело скакать на лошади в порванном платье и с непокрытой головой, спасая жизнь, и совсем другое — обедать незамужней девушке с мужчиной без сопровождения хотя бы мужчины своего рода. Санча волновалась и опасалась.

Однако все волнения, как ветром сдуло, когда горничные, ставшие её личными служанками, привели Санчу в зал. Виконт уже сидел на своём кресле-троне, в зале присутствовали несколько его ближних воинов, но по длинному столу можно было легко определить, что ожидались и новые гости. Не то, чтобы у Санчи был великий опыт светских приёмов, вовсе нет, но на фоне её опасений роль домины на приёме «лучших людей виконтства» показалась ей ерундовой. Санча прошла внутрь и, придерживая подол платья рукой, присела, склонив только голову.

Мужчины разглядывали девушку, будто видели её в первый раз. Как только Санча выпрямилась, воины ещё больше распрямили и без того широкие плечи и с гордостью обратили свои взгляды на своего предводителя, преисполненные довольством от участия в спасении столь восхитительной домины.

Виконт также продемонстрировал свою родовитость и воспитание, осыпав Санчу комплиментами. Однако слегка перешёл границы. Высказывание восхищения красотой девушки не в присутствии её опекуна, могло быть расценено как домогательство. Санча всё же смутилась, и румянец заметно окрасил её щёки. Довольный результатом, двинув в ухмылке самый кончик губ, Гильом тут же сменил тему, объявив, что на обед в честь знатной гостьи приглашены лучшие люди виконтства, присутствующие в городе, и торговые люди Прада. Виконт поинтересовался у Санчи, не будет ли она против присутствия представителей неблагородного сословия?

Конечно же, Санча ответила, что с удовольствием познакомится с цветом людского населения столь чудесно гостеприимного города. После выяснения ничего не значащего сейчас мнения Санчи, её проводили на женскую «половину», которая занимала не более шестой части площади залы. Сразу после этого, словно по знаку, стали прибывать гости. Должно быть, так и было, и гости ждали за воротами. Занавески алькова закрыли, оставив открытой только сторону, обращённую на виконта. Таким образом, лицезреть «красоту домины» гости не имели возможности.

Гости приходили с дарами. Каждый горожанин, а вернее, купец, которого удостоили чести присутствовать на пиру сеньора города, приносил что-то съестное в приличном количестве. Бочонок (32) вина, копчёный окорок, корзинку фиников и тому подобное. Но главным подношением были подарки домине. Впрочем, купцы объявляли о подаренном, не принося подарков с собой. Не с первого раза Санча поняла, что всё, что купчихи натащили в её покои, все ткани и работа белошвеек, всё это объявлялось «подарком». Чувство досады кольнуло Санчу. Она пожалела о своей сдержанности в тратах из-за нежелания влезать в большие долги. Самым желанным для неё сейчас подарком были бы деньги. Санча, несмотря на возраст, уже знала, как устроена власть. Власть собирает деньги с подданных и раздаёт её ближним, на плечах и клинках которых и держится власть сеньора, позволяющая снова собирать деньги с подданных. Прерви поток денег в любом месте и нет власти. Есть власть — будут деньги, нет денег — конец власти. Но денег в подарок от купцов Санча не ждала. Купцы всегда опасались показывать властителям «живые» деньги, которые пробуждали в них неуёмную алчность. Потому что деньги — кровь власти.

«Надо же, вчера у меня было только рваное, грязное платье, а сегодня показалось, что мало новых двух!» — Санча успокоилась, вспомнив слова своего дядюшки-епископа Суньера: умеренность — основа долголетия. Причём дядюшка подразумевал не здоровье, а намекал, что неуёмная алчность часто приводит к отравлению острым железом.

Пир ожидаемо быстро превратился в пьянку, на которой купцы почувствовали себя неуютно в компании головорезов виконта (благородных воинов), потому, отсидев для приличия время, стали просить дозволения удалиться. Гильом их не задерживал, купцы своё дело сделали и теперь только напрягали своим присутствием. Впрочем, больше всего Гильома напрягал взгляд Санчи, которая весь пир следила за ним.