Ох-хо-хох, болит, зараза!'

* * *

Ни к какому обеду Санча не вышла. Не в чем выйти в люди. Даже из комнаты не выйти. Икер принёс обед в покои. Не сам, конечно. То есть сам он принёс только вино, вино он никому не доверял. Прислуживать неодетой Санче он не мог, потому стоял за ширмой у двери и делал вид, что руководит процессом насыщения домины. Белошвейки разбежались по своим углам, перед уходом обещав, что к утру у домины Санчи будет два платья на выход. Прислуживали Санче две горничные, очень довольные. Для девушек новые обязанности были несомненным повышением.

После обеда заявился виконт Гильом. Аудиенция проходила тем же манером — через ширму. Гильом только хмыкнул, но приличий не нарушал.

— Виконт… — Санча сделала небольшую паузу.

— Гильом, — воспользовался паузой виконт, напоминая о договорённости обращаться по именам. Санча об этом помнила, но прошли уже сутки и мало ли что могло измениться. Такая своего рода женская хитрость.

— Гильом, как Вы собираетесь уведомить моего отца о моём местонахождении, если Перпиньян в осаде?

— Я и не собираюсь его уведомлять, — Гильом насладился молчанием из-за ширмы, находившейся в замешательстве Санчи. — Я пошлю гонцов епископу Суньеру в Эльн. Ему будет проще решить это затруднение. Безусловно, это займёт время. Всего ли у Вас в достатке, Санча?

— Завтра я буду богаче ровно в два раза, чем вчера. У меня будет два платья! — благородные не благодарят, но в голосе Санчи слышалась лишь горечь и сарказм.

— В Вашем распоряжении все люди и всё, что есть в этом доме, Санча! Я выделю охрану, чтобы избежать любых неприятностей в будущем, а сейчас меня ждут дела. Рассчитываю увидеть Вас завтра за обедом.

Гильом ушёл.

— У меня был целый конруа, — шепнула вслед Санча, но Гильом не услышал. Санча и не желала, чтобы виконт её услышал, понимая, что охрана нужна совсем с противоположной целью. Санча вляпалась в политическую игру между враждующими соседями, и её роль — быть козырем в руках одной из сторон. Теперь ей оставалось только надеяться на дядюшку, епископа Суньера.

В этот момент из-за открытой двери послышался дрожащий голос Икера:

— Ох, беда, Ваша милость! Дозволено ли мне войти?

— Входи (31)!

— Ваша милость, Ваш жеребец! — Икер задыхался то ли от волнения, то ли оттого, что бежал по лестнице. — Ваш жеребец взбесился!

29 — Ваша светлость — обращение к графу, обращение к виконту всё ещё «ваша милость». Впрочем, граница весьма условна, лесть и лизоблюдство — вечные спутники власть имущих. Главный нюанс здесь в том, что жители Прада не боялись обвинения в заговоре против действующего графа, а это указывало либо на независимое поведение обитателей виконства, либо на реально высокий фактический статус наследника или даже соправителя.

30 — Берга — ещё одно старое графство Испанской марки, но, насколько автору известно, независимостью никогда не обладало в отличие от Конфлана.

31 — Особенности старого испанского. Не мог человек благородного происхождения разговаривать с простолюдином на вы, будь тот сколь угодно старше и даже обладай всеобщим уважением и авторитетом.

Глава 10

Шум сдвигаемой мебели за ширмой показал, что новость взволновала хозяйку коня тоже. Поверх ширмы появилась голова Санчи, которая, вопреки ожиданиям Икера, оказалась в порядке. То есть волосы уложены, накрыты покрывалом и прижаты обручем.

Русые густые брови Санчи угрожающее изогнулись, а серые глаза сверкнули сталью:

— Что значит взбесился? Что ты ему сделал?

У Икера над губой под усами проступила испарина. Он боялся не Санчи, конечно, а недовольства своего господина, которого не миновать, если будет недовольна домина Санча. Именно такими словами виконт своего слугу и предупредил.

— Ничего, Ваша милость, всё было хорошо, только ваш конь отказывался заходить в стойло, и мы его оставили во дворе у коновязи. Но у него всё есть что нужно! А теперь он всё ломает и никому не даёт проходу!

Санча стала догадываться о причине такого поведения Мушкилы:

— Кто-то погиб или покалечен?

— Бог миловал, синяки и ушибы…

— Вот что, Икер! Поди к нему и передай мои слова: так и скажи: «Санча велела передать». Мушкила, я приду завтра, как только справлю новое платье. У меня всё хорошо. Всё запомнил?

— Как же я ему… это же конь! И он нападает на всех!

Санча вздела глаза на потолок, словно услышала несусветную глупость:

— Выйди и поклонись! Он не тронет тебя. Передай мои слова и не забудь добавить «ваша милость». Тогда он поймёт, что слова от меня. Ступай!

Икер заискивающе поглядел в глаза Санчи, выискивая признаки розыгрыша, но встретил только твёрдый взгляд. Вздохнув, он на негнущихся ногах пошёл во двор, подозревая, что стал жертвой жестокой господской шутки.

Жеребец действительно парализовал всю хозяйственную деятельность во дворе. Во многие постройки иначе, как через внутренний двор, было не попасть. Конюха жеребец загнал на конюшню, попытавшихся было помочь воинов скотина вообще не боялась. Ухватить его было не за что, а без острого железа воины противопоставить ему ничего не могли. Конюх, наблюдая за избиением воинов, понял две вещи. Во-первых, он легко отделался, Мушкила лишь двинул коленом в живот и выпихнул со двора. Во-вторых, хоть воинам и досталось сильнее, но конюх видел, что жеребец бил вяло и больше сбивал с ног, не топтал и не кусал. Конюх никогда не видел, чтобы лошадь так дралась. Круговые удары, как у кулачного бойца, точные тычки копытами. Лошади место удара особо не выцеливают, рассчитывая больше на силу удара. И конюх понял, что такое поведение жеребца неспроста. Он не взбесился, а давал понять своё недовольство.

— Икер, зови домину, без неё не обойтись! — закричал он из конюшни, увидев на крыльце «мажордома».

И вот Икер вышел, отошёл от крыльца на три шага и поклонился, ожидая развязки дурацкой шутки. Он слышал топот подскочившего жеребца, но тот не нападал. Тогда Икер выпрямился и встретился взглядом с конём, внимательно его разглядывающим. Икер передал слова Санчи. Конь продолжал смотреть, и Икер вспомнил:

— Ваша милость! — и неожиданно для себя поклонился снова.

Это сработало. Жеребец развернулся и отошёл к своему месту в углу двора.

Первым во двор осторожно вышел конюх и подошёл к мажордому, но при этом не сводил влюблённого взгляда с жеребца:

— Видал,