— Ты не понимаешь. И никто не понимает, это нужно прожить. Невозможно объяснить словами, как ток течет по венам. Как весь мир сужается до размеров площадки и остается только звук коньков, вгрызающихся в лед. Нет мыслей, есть только действия и холодный расчет. Не выходишь — и половина тебя будто отмирает. Скучно, пресно, пусто. Там ты живешь на пределе. Каждый мускул, каждый нерв кричит. И этот крик — он и есть жизнь. Никакие слова этого не передадут. Кто не чувствовал — тот никогда не поймет. Это затягивает, как самая сильная в мире привычка. Как предназначение, против которого не пойдешь. Даже когда что-то не получается. Даже, когда все болит. Особенно когда все болит. И знаешь что? В тот момент, когда мы были вместе. Если бы тебе сделали такое предложение, от которого ты бы не смогла отказаться… Фантастическое. Сказочное. Такое, о чем ты всю жизнь мечтала и понимала: или сейчас, или никогда, но для этого нужно все бросить и начать с нуля, не оглядываясь назад… Еще неизвестно, Анют, что бы ты выбрала. Так что не надо винить меня, что я использовал шанс, который мне выпал. Я тебе во всем признался честно, как только все решилось. Ты узнала самая первая.

— Иди играй, Назар, — роняю поверженно. Мне нечего добавить. Во мне до сих пор говорит лютая обида на него. Нееет… она просто кричит во мне, надрывая голос. Он же даже не позвонил ни разу! Просто отрезал и все. А если бы позвонил, хотя бы раз! Я бы, возможно, и про Илюшу ему рассказала. — Там же твоя мечта. Целое ледяное поля, а катаются по нему уже другие. Иди. А у меня много работы. Колено позже обсудим, я не разрешу тебе долго играть с таким положением вещей.

Отворачиваюсь.

— Решила вопрос замять? — прилетает в спину, и мужской голос раздается у самого уха. — Нет уж, не получится. Я понимаю, что ты была на меня очень сильно обижена, но и палку-то не перегибай, как будто до сих пор мне верность хранила. Ты в чужих объятиях утешилась довольно быстро. И номер сменила тоже, так что до тебя не дозвониться было.

То время вспоминается со слезами на глазах, когда каждый шаг казался напрасным и никому не нужным. Даже мне самой.

— Номер сменила, да. Потому что сил ждать уже не осталось. Да и знала, что не позвонишь никогда, а каждый день заново осознавать, что не нужна тебе по-настоящему, — запинаюсь, потому что Черкассов крепко сжал мои плечи, заставляя обернуться. Теперь мы смотрим в глаза друг другу. — Невыносимо, знаешь ли. Вот и сменила, чтобы не ждать и телефон постоянно не проверять. А насчет объятий… Ты, Назар, тут душой-то не криви. Сам уехал жизнью наслаждаться, поэтому не тебе мне в вину ставить других мужчин, договорились?

Он вместо реакции глаза закатывает.

— Ой, а ты прямо долго ждала, да? Я тебе через месяц уже телефон обрывал, потому что сердце к тебе рвалось. Бесполезно было. Но и то, как смог вырваться впервые на несколько дней, тебя дома не застал.

— Не надо сказки мне рассказывать, я уже давно выросла. Хотел бы — дозвонился.

— А как? В соцсетях не написать. Закрыто все для посторонних. Телефон сменила. Потом я понял, почему. Потому что другого себе нашла. И я винить тебя не мог. Сам уехал и тебя оставил. Твой отец все четко и доступно объяснил, что ты жизнь свою устроила уже. И я только помешаю своим появлением. Естественно, я дальше лезть не стал к тебе со своими предложениями нелепыми. Тем более что от меня у тебя одни проблемы. Да, до сих пор я раскаиваюсь, что тебя с собой не забрал, тебе легче станет, если ты это услышишь?

Стою как громом пораженная и не верю всему, что он только что сказал. Не верю…

— Что еще отец говорил? — роняю с сомнением.

— Да какая разница? Теперь я вижу, что ты презираешь во мне все. Даже то, куда идет моя дорога. Только когда мы с тобой познакомились, признайся, Анют, честно, она вела туда же. И я не заметил у тебя к этому особого отторжения. Ну извини, слепой был, не разглядел. И если на меня тебе положить, то как с сыном поступишь? Как мой отец когда-то? Запретишь просто?

— Это тебя не касается, — роняю тихо-тихо, потому что… Слезы едва переливаются.

— Ошибаешься. Ты не можешь ему запретить стать тем, кем он захочет. Может, это его жизнь. И его судьба. Да, вот такая паршивая, как у меня, которая бесконечно тебе не нравится, — добавляет насмешливо. — Но его.

— Глотать обезболивающие в тридцать лет?

— Некоторые и в двадцать его глотают, но живут полной жизнью. А не так, как мама сказала. Его огонь — его сила. А ты тушишь ее. И мою бы потушила. А я просто хочу поддержать его и помочь там, где у него не получается. Где никто больше не поможет. И только в тридцать с небольшим понимаешь, как надо, уже заглушая боль таблетками, а ведь мог бы иначе, если бы подсказал кто-то в самом начале. А еще, ты даже не представляешь себе, как тяжело быть маленьким мальчиком и идти к своей мечте, когда против абсолютно все. И даже самые близкие люди. Но еще тяжелее потом, когда наконец приходишь к чему-то важному.

— И что же такого сложного выпало на твою долю? — не сдерживаю иронию.

— Сделать выбор.

Он больше не смотрит на меня — отворачивается. Движения его медленные, будто через силу. Он не хочет уходить, но оставаться здесь ему неприятно. Да и тренировка вот-вот начнется.

Он не говорит ничего больше. Не хлопает дверью. Он просто выходит, и щелчок замка звучит невероятно громко в оглушающей тишине кабинета.

Я остаюсь одна. Опираюсь о край стола, потому что ноги неожиданно становятся ватными.

Прямо передо мной лежит папка с его фамилией. Я деревянными пальцами вкладываю туда его обследования. Это тот мостик, который мы начали строить. И который я только что взорвала со своей стороны.

Я сделала все так, как посчитала нужным. Но в груди нет облегчения. Внутри осталась лишь тяжелая тоскливая пустота, будто я только растоптала что-то живое, хрупкое и маленькое. Что-то, что могло бы прорасти.

Прохожу вперед и закрываюсь, чтобы никто не сумел войти и нарушить мое одиночество.

Соленая влага сочится из глаз, а рыдания безудержно рвутся из груди.