обращал внимание. Слишком много внимания. И всё это внимание было заключено в форму служебных отношений, выверенных до последней запятой.

— Екатерина, принесите отчёты из архива, — говорил он, не поднимая головы. — Екатерина, проверьте эти расчёты. Екатерина, кофе — чёрный, без сахара.

Никаких лишних слов. Никаких взглядов. Никакого «спасибо» после того, как я ставила чашку на его стол.

Я понимала, почему он так себя ведёт. После того, что произошло в хранилище, он, наверное, чувствовал себя уязвимым. Обнажённым. Я заглянула туда, куда не следовало, и теперь он строил баррикады. Заборы. Колючую проволоку из правил и инструкций.

Но понимать — не значит принимать.

— Что с ним? — спросила я у Греты, когда мы пили кофе в комнате отдыха. — Он ведёт себя так, будто я сделала что-то не так.

Грета посмотрела на меня с выражением, которое я не смогла расшифровать.

— А ты что сделала? — спросила она.

— Ничего, — ответила я, чувствуя, как краснеют щёки. — Ну, почти ничего. Мы просто разговаривали в хранилище. О прошлом.

— О прошлом, — повторила Грета. Она отставила чашку и посмотрела на меня в упор. — Екатерина, Фредрик ни с кем не говорит о прошлом. Ни с Гретой. Ни с Линвэлем. Ни с кем. А ты здесь пять дней, и он вдруг открывается. Ты понимаешь, что это значит?

— Что он мне доверяет? — предположила я.

— Что он тебе доверяет, — кивнула Грета. — А теперь он испуган. Потому что доверие — это риск. А он не умеет рисковать. Не после того, что случилось.

— И что мне делать? — спросила я. — Игнорировать его? Дуться в ответ?

— А ты хочешь дуться?

— Нет, — честно ответила я. — Я хочу, чтобы он перестал вести себя как идиот.

Грета рассмеялась. Громко, раскатисто, так, что стены задрожали.

— Тогда дуйся, — сказала она, отсмеявшись. — Пусть видит, что ты не безразлична к его поведению. Может, до него дойдёт.

— А если не дойдёт?

— Тогда я стукну его по голове, — пообещала Грета. — У меня тяжёлая рука.

Я улыбнулась, но на душе было муторно.

--

Я последовала совету Греты. Решила дуться. Не демонстративно, не театрально, а по-своему — тихо, спокойно, но так, чтобы было заметно.

Когда Фредрик просил принести отчёты, я приносила их и молча клала на стол. Когда он просил кофе, я ставила чашку и молча уходила. Никаких лишних слов. Никаких взглядов. Никакого «пожалуйста» или «вот ваш кофе».

Он, кажется, заметил. Потому что на третий день такой игры его челюсть стала напряжённой, а пальцы сжимали ручку так, что она грозила треснуть.

— Екатерина, — сказал он, когда я поставила перед ним утреннюю чашку. — Вы сегодня разговаривать будете?

— Я разговариваю, — ответила я. — Когда это необходимо для работы.

— А в остальное время?

— В остальное время я выполняю свои обязанности, — я посмотрела на него. — Как и положено секретарю.

Фредрик помолчал. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как дёрнулся уголок его рта.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте выполнять свои обязанности.

Он взял чашку и отвернулся к окну. Я вернулась на своё место и почувствовала, как где-то глубоко внутри заскребла кошка. Или не кошка. Что-то другое, более колючее и неприятное.

Мы играли в эту игру четвёртый день. Четвёртый день я носила в себе обиду, которая, как выяснилось, была не столько обидой, сколько чем-то более сложным. Мне не хватало его взглядов. Не тех, официальных, которыми он одаривал меня теперь, а тех, что были в хранилище — живых, настоящих, с болью и теплом одновременно.

Но я не могла ему этого сказать. Потому что это значило бы признать, что он мне небезразличен. А это было страшно. Почти так же страшно, как для него — довериться.

Вот такие мы были. Два идиота, которые боялись сделать первый шаг.

--

Всё изменилось на пятый день.

Я пришла на работу, как обычно, в восемь утра. Фредрик уже сидел за своим столом, делая вид, что не заметил моего прихода. Я сделала вид, что не заметила, как он не заметил. Мы были профессионалами в искусстве игнорирования.

Я подошла к своему столу и замерла.

На столе стоял цветок.

Это был не просто цветок. Это был артефакт — я поняла это сразу, потому что он светился. Мягко, серебристо-голубым светом, который пульсировал в такт моему сердцу. Сам цветок был похож на лилию, но с лепестками, которые переливались, как мыльный пузырь на солнце. Он стоял в маленькой стеклянной вазе, и от него исходил запах.

Я вдохнула и замерла.

Это пахло домом.

Не тем домом, который был у меня здесь, в общежитии Управления. А тем, настоящим, земным. Бензином и выхлопными газами утренних пробок. Шаурмой из ларька «Алладин» — горячей, острой, с той самой капустой, которая до сих пор иногда выпадала у меня из волос. Старыми книгами из университетской библиотеки — пыльными, с пожелтевшими страницами, которые пахли временем и знаниями.

Глаза защипало.

— Что это? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, как будто я долго молчала. Что, в общем-то, было правдой.

Фредрик поднял голову. Увидел цветок. Его лицо мгновенно изменилось — стало не просто напряжённым, а жёстким, как сталь.

— Откуда это? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я. — Я пришла, а он уже здесь стоит.

Фредрик встал и подошёл к моему столу. Он смотрел на цветок так, будто тот был бомбой, готовой взорваться. Потом наклонился, вдохнул запах, и его лицо стало ещё жёстче.

— Не трогайте его, — сказал он.

— Почему?

— Потому что это артефакт. И он не должен здесь находиться.

Он протянул руку, чтобы взять цветок, но я успела раньше. Я коснулась лепестков, и они были тёплыми, живыми. Запах дома стал сильнее, и я почувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Не надо, — сказала я. — Это мой цветок. Мне его подарили.

— Кто? — спросил Фредрик.

— Не знаю, — ответила я. — Но он пахнет домом. Моим домом. Там, на Земле. Это… это единственное, что у меня есть оттуда.

Фредрик посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — сожаление? сочувствие? — но быстро исчезло, сменившись той же жёсткостью.

— Екатерина, — сказал он. — Этот артефакт опасен. Я должен его изъять для экспертизы.

— Для какой экспертизы? — я отступила на шаг, прижимая цветок к груди. — Это просто цветок. Он не делает ничего плохого. Он просто… пахнет.

— Он пахнет вашим домом, — сказал Фредрик. — Вы не находите это странным? Вы в другом мире, и вдруг кто-то оставляет на вашем столе цветок, который пахнет тем, что вы потеряли. Это не подарок. Это… послание.

— От кого?

— Я не знаю. Поэтому и должен