— Поэтому, — он посмотрел на меня. — Я не хотел, чтобы вы пострадали.

— А я думала, вы ревнуете, — вырвалось у меня.

Фредрик замер. Его лицо, только что сосредоточенное и серьёзное, вдруг стало… растерянным? Я не была уверена, потому что это выражение исчезло так же быстро, как появилось.

— Ревную? — переспросил он. — К кому?

— К неизвестному поклоннику, — ответила я. — Который подарил мне цветок.

Фредрик смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала жалеть, что сказала это.

— Екатерина, — произнёс он наконец. — Я не ревную. Я делаю свою работу. И моя работа — защищать сотрудников от угроз. В том числе от тех, которые маскируются под подарки.

— Я знаю, — сказала я, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Я просто… глупость сказала.

— Глупость, — повторил он. — Да.

Он отвернулся к окну. Я сидела за своим столом и чувствовала себя последней идиоткой. Конечно, он не ревнует. Он — начальник. Я — подчинённая. Между нами ничего нет. И не будет. Потому что он — бумажный червь, который боится чувств. А я — попаданка, которая здесь временно.

— Цветок я уничтожил, — сказал Фредрик, не оборачиваясь. — Артефакт был слишком опасен, чтобы хранить его даже в хранилище.

— Я понимаю, — ответила я. Хотя на самом деле не понимала. Вернее, понимала умом, но сердце сжималось от потери. Последний кусочек дома исчез навсегда.

— Я сожалею, — добавил он тихо.

Я подняла голову. Фредрик стоял у окна, и в отражении стекла я видела его лицо. Оно не было жёстким. Не было официальным. Оно было… виноватым. Как будто он сам уничтожил что-то важное. Не для меня — для себя.

— Вы сожалеете о цветке? — спросила я.

— О том, что он оказался не тем, чем вы надеялись, — ответил он. — О том, что ваша надежда на возвращение домой была использована против вас.

Он повернулся, и я увидела его глаза. В них не было холода. Там была та же боль, что и в хранилище, когда он рассказывал о своей команде.

— Я не знаю, кто это сделал, — сказал он. — Но я найду его. И он ответит.

— Зачем? — спросила я. — Вы же говорили, я здесь временно. Скоро меня отправят обратно. Какая разница, кто и зачем пытался меня привязать?

Фредрик подошёл к моему столу. Встал напротив, и мне пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо.

— Разница есть, — сказал он. — Вы — сотрудник моего отдела. Моя ответственность. Пока вы здесь, никто не имеет права причинять вам вред. Никто. И я этого не допущу.

В его голосе была такая уверенность, что я на мгновение поверила: он действительно может меня защитить. От всего. От тёмной магии, от неизвестных врагов, от самого этого мира, который был так жесток к чужакам.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он. — Это моя работа.

Он вернулся за свой стол и снова стал начальником — сосредоточенным, деловитым, недосягаемым. Но я уже знала: это маска. Под ней скрывался тот, кто помнил запах дома так же остро, как я. Тот, кто потерял свой дом и теперь строил новый из папок, отчётов и правил.

— Фредрик, — сказала я. — А вы… вы скучаете по дому?

Он поднял голову.

— У меня нет дома, — ответил он.

— Совсем?

— Мой дом был там, где моя команда, — сказал он. — Когда они погибли, дом исчез. Осталась только работа.

— А здесь? — спросила я. — Здесь вы не чувствуете себя как дома?

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла прочитать.

— Я не думал об этом, — сказал он. — Наверное, потому что боялся ответа.

Мы замолчали. В кабинете было тихо — папки не шуршали, Штифт не ворчала, даже светящиеся шары под потолком, казалось, замерли, чтобы не нарушать тишину.

— Я хочу вернуться, — сказала я. — Домой. На Землю. Но чем дольше я здесь, тем меньше понимаю, где мой настоящий дом.

— Это нормально, — ответил Фредрик. — Когда ты долго в чужом мире, он перестаёт быть чужим. А свой становится далёким. И ты начинаешь сомневаться.

— Вы тоже сомневались?

— Каждый день, — признался он. — Когда я только перешёл в канцелярию, я думал, что совершил ошибку. Что должен был остаться в поле, искупить свою вину. Но потом понял: искупить вину нельзя. Её можно только принять. И жить дальше.

— И вы приняли?

— Я учусь, — ответил он. — Каждый день.

Он взял чашку с кофе, сделал глоток и поморщился.

— Остыл, — сказал он.

— Я могу согреть, — предложила я.

— Не нужно, — он покачал головой. — Холодный кофе напоминает мне, что я жив. Что время идёт. Что нельзя застыть на месте.

Я смотрела на него и думала о том, как много он сказал сегодня. Не словами — всем своим существом. О том, что он чувствует. О том, что боится. О том, что пытается жить дальше, даже когда кажется, что жизнь кончилась.

— Фредрик, — сказала я. — Я больше не буду дуться.

Он поднял бровь.

— Это хорошо, — сказал он. — Потому что ваше молчание действовало мне на нервы.

— А ваша официальность действовала на нервы мне, — ответила я.

Он усмехнулся. Коротко, едва заметно, но я увидела.

— Договорились, — сказал он. — Больше никакой официальности. И никакого молчания.

— Договорились, — кивнула я.

Мы сидели в кабинете, пили холодный кофе (я тоже взяла чашку, и она оказалась не такой уж противной), и я чувствовала, как напряжение, которое копилось все эти дни, постепенно уходит. Нити, натянутые между нами, больше не звенели. Они стали мягче, теплее. Как те, что связывают людей, которые понимают друг друга без слов.

— Екатерина, — сказал Фредрик, когда я уже собралась уходить. — Завтра я продолжу расследование. Возможно, мне понадобится ваша помощь.

— Какая?

— Вы — единственная, кто контактировал с артефактом. Ваши ощущения, ваши воспоминания — они могут помочь определить, кто его создал.

— Хорошо, — сказала я. — Я помогу.

— И, — он помолчал, — будьте осторожны. Если тот, кто оставил цветок, попытается связаться с вами снова, не отвечайте. Сразу сообщите мне.

— Вы думаете, он попытается?

— Я уверен, — ответил Фредрик. — Такие люди не останавливаются после первой неудачи.

Я кивнула и вышла из кабинета. В коридоре было темно, и я шла на ощупь, считая шаги до своей комнаты.

— Стена, — сказала я, когда добралась до кровати. — Сегодня был странный день.

Лампа над головой мигнула жёлтым.

— Фредрик сказал, что цветок был ловушкой. Кто-то хотел меня привязать к себе.

Зелёный. Потом красный.

— Ты знаешь, кто?

Красный, красный, красный. Тревожный, пульсирующий свет.

— Не знаешь, но боишься, — поняла я.

Лампа погасла. Я лежала в темноте и