судьи. В городе государь. Нам вменено в обязанность обеспечивать его безопасность. Это в первую очередь, это самое главное. А остальное хоть под хвост пускай уйдет. По крайней мере, пока.

– Ты прав, мне не понравилась ваша работа, – сказал Илан. – Но я в вашем ведомстве больше не служу, не мне выбирать для вас приоритеты. Не мне требовать, чтоб вы летали выше потолка. Действуйте, как считаете правильным.

– Думаешь я доволен? Меня тоже бьют по рукам: то делай, этого не делай, личной свободы вообще никакой, даже во внеслужебное время... – Джениш поднялся, остатки колбасы подвинул к Илану. – Пойду, – сказал он, – утешу этого нытика. Ему, видишь ли, тоже трудно и всё не нравится. Всем всё не нравится, балованные все, их сызмалу мамка не порола. А дверь я тебе выбил не со зла и не по политическим причинам. Где-то посеял свой набор отмычек. Если в госпитале, и ты найдешь или увидишь, кто взял, дай знать, пожалуйста. Чтоб я больше ничего не сломал и не вышиб. Ты уж извини, и на будущее, заранее – тоже извини. Мне приказали войти – я исполнил. Мне над приказами думать запрещено.

– Все отлично, Джениш. Меня не пришили, я жив, следовательно, я не виноват. Все в этом убедились.

– Да, – сказал Джениш на прощание. – Я тоже верю в чудеса. В тебя, например. Что ты все понимаешь правильно. Удачи тебе.

– Постой, – окликнул Илан. – Типографию вы на Тумбе не нашли, а голубятня там была?

Младший инспектор приостановился на пороге.

– Была, – сказал он, помолчав, и сразу добавил, не выслушав следующий вопрос: – И голуби не арданские.

И ушел.

Поем колбасы, думал Илан, займу свой рот. Почитаю Цереца, займу свой ум. Ответственность за расследование – не моя. Этот мертвый узел не развязать и не упростить. Может, как делают с неразрешимыми задачами в префектуре, про него забыть? И пусть те, кто в нем запутан, задохнутся сами, раз не умеют выпутаться. Но их же жалко. Они же впутались насмерть, сдохнут.

Или так: все, что не удается упростить, нужно запретить. И пусть оно идет под хвост. В Арденне государь, это главное... Сам государь, кстати, так и не нашелся? Идти проверять, спит ли до сих пор, неудобно, потому что, если спит, то и пусть спит...

Грохот на железной лестнице и голоса. Не Джениш. Не столичные гости – те, как раз, скромные, шумят разве что по пьяни. Илан, дожевывая колбасу и вытирая руки ржавой от сотни стирок салфеткой, приоткрыл дверь в коридор: опять к нему?

Глава 89

"Заткнись, женщина! Заткнись и не рыдай! – звучало на железной лестнице. – Хватит этой стыдобы! Скандалить и рыдать будешь дома, когда никто не видит. Я не ваша сумасшедшая семейка, живущая для гильдии напоказ, умерь свои чувства, ты меня позоришь! Портить мою деловую репутацию не позволено никому! Вы подвели меня с деньгами, так что не вмешивай семейные дрязги в мои дела и сама не вмешивайся! Торговля и денежные расчеты тебя не касаются!.."

Приглушенные женски всхлипы и голос Гагала откуда-то снизу: "Не смей обижать мою сестру, торгаш! Убавь тон!" Ответ сверху: "И ты молчал бы! У вас, бедных родственников, совета не спрашивают! Во вред себе помогаю вам и вашей семейке, и вы же еще мне мешаете!" – "Ива, разводись с ним, он конченный мерзавец!.." Рыдания, характерные звуки нервного срыва, топот вниз, решительные шаги вверх, в потемневшем коридоре не видно, кто идет, но, в общем-то, понятно.

Прибыли остатки аптекарского заказа, желтый змеиный яд. Несет его зять доктора Ифара, он же шурин доктора Гагала, он же муж госпожи Ивы, – Илан как-то видел его мельком, когда семья приходила воевать за наследство после падения на адмиралтейской лестнице. А, если присмотреться и припомнить, то, может быть, Илан и раньше с ним встречался – на городском совете в Адмиралтействе, с которого доктор Ифар прямиком попал в госпиталь. Перед Иланом главный поставщик аптекарского сырья в Арденну. И, видимо, тот самый человек, из-за которого Наджед просил у благотворителей собственный корабль госпиталю в пользование, чтобы не зависеть от поставок. Корабль – хорошее дело. Будет корабль – будет тишина на лестницах и в коридорах.

Илан шире открыл дверь, чтобы свет от зажженных инспекторами ламп наметил направление, куда идти.

– Простите за шум, доктор, – в полосу света вступила крупная фигура торговца, имени которого Илан до сих пор не знал.

Гость щурил красивые злые глаза – бесился внутренне от семейного скандала, снова вынесенного на люди. Но проглотил злость, справился, владеет собой. Он единобожец, у него холеная рожа и тонкие черты аристократа, но при этом крестьянская плотная фигура и крупные грубые кисти рук. Он идет твердой поступью уверенного в себе человека. Одет скромно и в темное, но это темные шелка с вышивкой и драгоценный бархат. От него дорого пахнет. Визитер следит за произведенным впечатлением, ему досадно, что деловая репутация подмочена скандальными родственниками, которых теперь, без наследства, он во всеуслышание определяет в "бедные". Что подумал о нем парень из префектуры? Что матушка у этого господина грешница, а сам он -- смешанная кровь. Как, впрочем, многие в городе, как Кайя, например. Из одного слоя общества выпрыгнул, в другой недопрыгнул. Ни два, ни полтора. Некоторым наплевать, а некоторые прыгают и прыгают из этого положения всю жизнь в надежде, что в круг аристократов их все-таки примут. Что подумал доктор Илан? Что перед ним серьезный и уважаемый в своих кругах человек, который не прочь еще выше набить себе цену, и он заинтересован в деловых контактах.

Гость на ходу поклонился, тряхнул головой:

– Честное слово, очень стыдно за всех, волей Единого, родственников и за обе наши гильдии. Надеюсь, вы не примете всерьез, что некоторые из моей семьи пытаются влезть со своим недалеким разумением в наши серьезные дела. Господин Игир, единственный, кого из семьи я уважаю, обещал вам...

– Желтый змеиный яд, – произнес Илан. – Да, я ждал вас. – Илан наклонил голову, ожидая, что ему представятся, но поставщик, видимо, счёл, что о нем и так всем должно быть известно.

– Вот, – сказал он. – Ввиду ценности и высокой стоимости... э-э... снадобья, я, как только удалось его разыскать, решил, со всем уважением, доставить лично.

Заодно забрать домой разбуянившуюся жену, потому что