запер сестринскую и побрел на второй этаж в кабинет. Думал, там спокойнее. Ошибся. Забыл, что наверху с бумагами работает инспектор Аранзар. А теперь к нему добавились инспектор Джениш и протрезвевший до скромного и услужливого состояния секретарь Намура.

– Ну что, – сказал Джениш Илану, едва тот появился на пороге, – прикажешь нам выметаться с твоей территории?

– Я не настаиваю, – отвечал Илан. – Знаю же, что идти вам некуда.

– Спасибо, – сухо откликнулся Аранзар, строчивший что-то за столом.

– Может, тебе от нас надо чего? – спросил Джениш.

– Что ты хочешь предложить?

– Вина ты не пьешь. Есть будешь?

– Что-нибудь сладкое я бы съел.

– Сладкое? – слегка растерялся Джениш. – А мы тебе колбасы принесли...

– Давайте колбасу, – вздохнул Илан и брякнул Цереца на стол рядом с поспешно сдвинутыми Аранзаром бумагами. Полезного чтения сегодня не будет. – Кто убил доктора Ирэ у нас в леднике? Поймали?

– Эк ты сразу, – отвечал Джениш. – Тпру! Будто не знаешь, как наша работа делается.

– Потому и спрашиваю, что знаю. Если сразу не поймали, теперь затянется надолго. А ждать надоело. Ты вселяешь надежду, Джениш: скажи, вдруг случилось чудо.

– Не случилось, – все тем же сухим голосом по самое не могу занятого чиновника отозвался Аранзар, не отрываясь от скорописи. – Ешь лучше колбасу. Пока Джениш нечаянно всю не стоптал. У меня, например, нет на него никаких надежд.

– Да, – сказал Джениш. – Ешь колбасу.

– Как же спросить меня, не придумал ли я еще что-нибудь? – удивился Илан.

– Запрещено, – отрезал Аранзар.

– У нас теперь все запрещено, – поддакнул Джениш. – Театр запрещен, стихи запрещены, с тобой разговоры запрещены. Ешь колбасу, займи свой рот.

– Как ты меня достал с этим театром, – сказал Аранзар. – Как ты вообще меня достал, как мне с тобой непросто, поэт, по шее мамой огрет, сожрал чужой обед, в театре в перья одет...

– Не ной, – сказал Джениш. – Будто мне с тобой, маменькиным аристократом, легко!

– Чего в твоей-то жизни непростого? – Аранзар отстранился от бумажек. – Как свободная четверть сотой – ты сбегаешь в театр, и хвост знает, когда тебя ждать и где искать. Ты нужен, тебя нет! Без тебя обошлись, ты явился, но не можешь помолчать! – Аранзар развернулся к Илану: – Мало было мне на голову поэтического дарования, теперь еще есть актерское! Он же еще и на сцену влез!

– Ты, вроде, образованный человек, читал классическую литературу, знаешь Юншана наизусть, а туда же, – возмутился Джениш. – Не понимаешь меня! Ничего не понимаешь!

– Не понимаю, – согласился Аранзар. – Стихи – они мысль, они в голове. Почему они должны мешать рукам и ногам работать, почему о них все время нужно спотыкаться, как о бревно поперек дороги, зачем теряться в них и пропадать, будто они дремучий лес, я не понимаю!

– А... – Джениш безнадежно махнул рукой и повернулся к Илану, осторожно пробовавшему кусками наломанную колбасу из свертка пальмовых листьев. – Вот, например, ты. Вот ты хотел бы быть поэтом и отвечать пред белым светом за все его ошибки, вздохи, мечты, тревоги, смерть эпохи, за страсти, блуд, печаль, страданья, несбывшиеся ожиданья, жить в поэтическом бреду? Я – нет. Да ну его в...

Тут старший инспектор Аранзар взвыл, схватил бумаги, чернильницу и бросился прочь из кабинета. А секретарь, сидевший в уголке по-козьи выпялив глаза, – за ним.

– Знаешь, Джениш, – сказал Илан, провожая их взглядом (колбаса в подношении оказалась на удивление съедобной), – спасти тебя может лишь одно. Если государя пригласить на ваш спектакль, он посмотрит, и ему понравится. В противном случае ты будешь проклят, и тобой, как царем Апатаем, станут пугать новичков, поступивших в префектуру на твое место. А пока, как я понимаю, никакого расследования по моей просьбе не было и нет?..

– Почему же не было, – пересел на место Аранзара Джениш и тоже потянулся к остаткам колбасы. – Было. Только тебе не понравится, что получилось. Ты не спрашивай у нас, что да как. Тут такие сферы затронуты, про которые мне рассказывать не положено. Я даже и не знаю целиком всего. И уже узнать не стремлюсь.

– То есть, демоны высших сфер снова взялись за работу, как тогда в префектуре? Рубят людям руки, режут их по горлу, кормят до смерти деньгами, втыкают ножички, и прочее в том же духе?

– Нет, конечно. Демоны нынче измельчали, летают не выше помоечных ворон. Но иногда преследуют сложные цели. Которые так вдруг не объяснишь и не поймешь.

– В городе всерьез давят крыс, – понимающе кивнул Илан.

– Кто тебе сказал?

– Не помню. Кто-то из ваших, может быть, Намур.

– Ну... если Намур... Короче, сам понимаешь, после того, как пропал Римерид, на берегу освободилось много места. Край здесь благодатный, на хорошей почве пусто не бывает, земля зарастает сорняками. Не высшие сферы, доктор. Но погани много и она цепкая. Задолбались мы полоть. Настолько, что, когда они сами друг друга пропалывают, мы уже не против.

Да, подумал Илан, даже знаю одного ботаника, который из-за этих растений пострадал. Может, и не одного. А ведь и на место задавленных крыс прибегут другие. Тут не не с сорняками бороться, эти огороды застраивать надо.

– И искать не будете? – уточнил он. – Зачем тогда устроили шум с ломанием дверей?

– Ты сам сказал: сразу не поймали, значит, дело затянется. А там, молитвами Морской Хозяйки, и этого виноватого пришьет кто-нибудь.

– Или убийство Ирэ повесят на госпиталь: столкнулись, мол, из-за богатых пациентов. Скальпель наш? Наш. Убили за нашим порогом? За нашим. То, что госпиталь бесплатный, и надо бы убивать кого-то из нас за то, что сбросили цены по городу, не аргумент, и не волнует. В адмиралтействе, по крайней мере, пошли таким путем – простых бездоказательных объяснений. Покойник наглотался денег, значит, просто очень хотел есть. Так?..

Джениш молчал.

– Что-то я не помню, Джениш, чтоб в нашем... в вашем ведомстве когда-то работали настолько спустя рукава. Даже в худшие времена безвластия, когда вам жалование платили через раз или вовсе не платили.

– А что толку о шушеру руки марать. Их много, нас мало. Пусть с ними воюют городская стража и уличные