и притопывая ногой. — Блин, как больно. — В этот момент звонит её телефон. Она опускает взгляд на экран, всё ещё придерживая переносицу. — Мне нужно идти. Спасибо за еще одну рану.

— Вернись внутрь.

Я не ждал ее сегодня вечером. Но не хочу, чтобы она уходила. Я делал все, что было в моих силах, чтобы держаться от нее подальше в течение последних двух недель, и вот Аня просто берет и буквально сажает ее ко мне на колени.

Чёрт, как же я хочу, чтобы она снова была у меня на коленях, прижималась ко мне, и чтобы эти дьявольские тихие стоны вырывались из её чертовски идеального рта.

Она поворачивает голову и пристально смотрит на меня.

— Ты что, не расслышал? Я ухожу. — огрызается она.

— Я слышал, и меня не волнует, что ты сказала. Возвращайся. — Я колеблюсь, прежде чем добавить, — пожалуйста.

Потому что я никогда не говорю «пожалуйста». Не умоляю кого-либо о чем-либо. Люди просто делают то, что я хочу.

Из машины, в нескольких футах от меня, водитель Uber машет ей рукой. Когда она делает шаг в его сторону, я хватаю ее за запястье и пробиваюсь сквозь поток тошнотворных и леденящих душу внутренних ругательств. Забираю телефон из ее руки, отпускаю ее, отменяю Uber и иду обратно в ресторан с ее телефоном.

— Отдай!

Она пытается подпрыгнуть и достать телефон через мое плечо, но это бесполезно, учитывая нашу разницу в росте. Ее груди касаются моей спины, и мои ноздри раздуваются.

Отвращение. Потребность. Голод. Она.

— Ты чертовски ясно дал понять, что мне там не рады, — ворчит она мне в спину.

Я оборачиваюсь и любуюсь тем, как она поправляет грудь в этом обтягивающем платье после прыжков.

Это чертово платье.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, солнышко. Просто не ожидал тебя сегодня увидеть.

Елена выжидающе смотрит на меня и скрещивает руки на груди.

Я в замешательстве хмурюсь. Не знаю, чего еще она от меня ждет, поэтому отдаю ей телефон и говорю:

— Иди ешь. Ты принарядилась, и там есть блюдо с лапшой, которое, уверен, тебе понравится. Ты же не хочешь, чтобы оно остыло.

— Ты кое-что забыл, — сердито говорит она.

Что я мог забыть?

— Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — спрашиваю я.

Ее глаза округляются, а на щеках появляется румянец.

— Нет. Когда ты ведешь себя, как мудак, ты извиняешься.

О, вот что она имеет в виду.

У меня дергается челюсть. Я не особо на «ты» с извинениями.

Но учитывая, как вызывающе она на меня смотрит, я понимаю, что иначе она не вернется. А я хочу, чтобы она вернулась.

— Извини, что заставил тебя почувствовать себя нежеланной гостьей. Просто меня застало врасплох это чертово узкое платье.

Она опускает взгляд, и на ее лице появляется дьявольская ухмылка. Блядь. Если я еще не заработал путевку в ад, то теперь без сомнений туда попаду.

— Тебе нравится, как я одета?

— Я бы предпочел, чтобы на тебе вообще ничего не было.

Ее брови взлетают вверх, и я внутренне проклинаю себя. Нет. Я старался держаться подальше, чтобы не поддаться искушению.

Открываю ей дверь, не в силах отвести взгляд, когда она проходит мимо. Когда мы возвращаемся к столу, Аня сидит на коленях у Ривера. Они целуются, не обращая внимания на нескольких сотрудников, которые стоят по стойке смирно в приватной зоне. Когда я выдвигаю Елене стул, и она садится, Аня наконец замечает нас.

— Вы слишком долго. А теперь ешьте, пока не остыло, — говорит Аня, слезая с колен Ривера и садясь на свое место.

Сажусь рядом с Еленой и замечаю, что она смотрит на лапшу, о которой я упоминал.

— Ешь, — говорю я ей.

Она окидывает еду взглядом, а затем начинает накладывать ее себе в тарелку.

Аня смотрит на нас, пока делает глоток воды. Один из официантов наполняет бокал Елены вином, и мы сидим в уютной тишине.

— Елена, я никогда не спрашивала, как ты начала петь, — говорит Аня, а я достаточно хорошо знаю свою сестру, чтобы понимать, что она не из тех, кто любит пустые разговоры, особенно учитывая, что никто из нас никогда не был в этом силен.

У Елены полный рот еды, и она, кажется, застигнута врасплох, прикрывая рот и пытаясь быстрее дожевать и проглотить. Часть меня заинтригована ее ответом.

Надежды и мечты — это то, что я всегда находил увлекательным. Особенно когда творческие люди гонятся за чем-то, что не могут ухватить. В то время как я привык брать вещи грубой силой. Но ее пение элегантное, такое же, каким я считаю себя, когда использую ножи или сопровождаю живых в загробную жизнь.

Полагаю, у каждого из нас есть свое призвание.

— Я начала петь еще в детстве. И не могла остановиться. Тогда мои родители считали это милым. Но перестали, когда я стала подростком и захотела продолжать петь во взрослой жизни и зарабатывать этим на жизнь. Мой брат — врач, так что, понимаете... спасает жизни и все такое, — говорит она с намеком на высокомерие. (she says with a hint of attitude???)

Аня внимательно за ней наблюдает.

— Родители не одобряют твою работу?

Елена слабо улыбается, обдумывая ответ.

— Они ее не понимают. Врачи… ну, знаете, зарабатывает хорошие деньги и помогают обществу. Но певица? Я думаю, они представляют меня в каком-нибудь караоке-баре или другом подобном месте. И не поймите меня неправильно, я действительно пела в барах. Просто не думаю, что они поймут или примут это, пока я не добьюсь большого успеха.

За столом повисает тишина, и Аня пожимает плечами.

— Ты всегда можешь заставить их исчезнуть.

— Что ты имеешь в виду? — невинно спрашивает Елена.

Ривер вмешивается с харизматичной улыбкой.

— Вычеркни их из своей жизни, вот что моя жена пытается сказать. Установи здоровые границы.

Елена смотрит на меня боковым зрением, и я пытаюсь скрыть ухмылку. Конечно, здоровые границы.

— Я все еще люблю их, и они мои родители. И переезд в город, вероятно, самое далекое расстояние, на котором я хотела бы от них быть. А как насчет ваших... — Она тут же обрывает себя. — Ох, черт. Простите, я забыла.

— Нас это не волнует. Правда, Алек? — говорит Аня, бросая на меня многозначительный взгляд.

Наши родители? Даже