Все резко засобирались по домам.

На улице Шорена сказала Нине:

– Хорошо сидели, общались, так нет, Симон все настроение испортил своей идеей. Вот как с таким можно жить…

– Не говори, – поддержала собеседница. – Для общежития надо у психолога комплект подбирать, иначе невозможно душевный мир сохранить. Пазл должен правильно сложиться.

Синдром хорошей девочки

– Ты чего? Что случилось? Ей анекдот свежий рассказывают про гурийку и скрытую камеру, а она плачет.

– Э, просто слезы сами идут. Непроизвольно, – оправдывалась Нино, вытирая предательскую влагу у глаз. Позориться перед соседкой Лией, которая зашла выпить кофе, пока домашние отбыли по делам, ей точно не хотелось. Но вот само вышло.

– Э, Нино, тебе что-то надо делать, – всполошилась Лия, внимательно вглядываясь в лицо подруги. – Ты валерьянку пьешь?

– Пью… – у нее перехватило горло.

– Ведь у тебя все хорошо, Тамаз работает, Лела учится, даст Бог, скоро замуж выйдет. Твоя мать здорова, на своих ногах. Чего еще желать…

– Ээ, пружина тоже иногда стреляет…

Лия, судя по задумчиво-озабоченному виду, перебрала все возможные причины депрессии и неожиданно выдала гениальное:

– А может, тебе к отцу Николозу сходить? Он и старый, и опытный, и слушает – во все вникает. Кто церковной жизнью живет, у того депрессии не бывает.

Нино обреченно пожала плечами. Поход в церковь как способ решения накопившихся внутренних проблем выглядел крайне неубедительно. Иди разбери такую кучу гордиевых узлов, еще и перевитых между собой чьими-то умелыми руками.

Лия допила кофе, поохала и ушла развешивать белье.

Нино все же взяла себя в руки и занялась обедом. Ее Тамаз на второй день соус не ест, надо по новой готовить. И не дай Бог недоперчить, Тамази любит, чтоб все внутри горело и до печенки доходило. Привычно резала ингредиенты, а слезы капали на стол и на доску с зеленью.

Умом понимала, что надо что-то предпринять, после 40 лет с неврозом будет еще труднее бороться.

Через пару дней Нино максимально скрутила остатки нервов в гулькин хвост и дошла-таки до рекламируемого отца Николоза. Ожидала увидеть видного, представительного священника среднего возраста, этакий симбиоз психотерапевта и международного обозревателя из ток-шоу. А ей навстречу вышел седой дедушка с самыми простыми манерами, чем-то даже напомнил их сантехника Карло, только с бородой.

– Слушаю вас, – сказал он буднично и почесал красный нос.

Отступать было неудобно. (Вообще состояние «неудобно» всю жизнь было для нее основным.) Нино промямлила что-то.

– Погромче, пожалуйста, – попросил псевдосантехник.

Вместо погромче из глаз опять закапало, как из протекающего крана…

Нино, сколько себя помнила, старалась быть хорошей девочкой. Хорошей для строгой требовательной мамы. Перед глазами так и стоял ее указательный палец с идеальным маникюром:

– Ты должна хорошо учиться, должна быть вежливой, должна…

Дальше следовал длинный список, что она должна, чтобы не опозорить семью и в первую очередь маму, Тину-мас, всеми уважаемую учительницу математики, которая одна воспитывала Нино.

По мере взросления список удлинялся и видоизменялся. Нино должна поступить на мехмат, рисование – это несерьезно; выйти замуж за Тамаза, хотя ей нравился сосед Тенго; носить юбки, а не джинсы, и еще три листа мелким почерком, и дальше до линии горизонта.

И Нино старалась изо всех сил, наступая себе на горло. Она очень любила маму-мученицу и хотела ее радовать.

Потом объектов для радования прибавилось: муж Тамаз и дочка Лела.

Нино буквально утопала в заботах, а они все прибавлялись. Тамазик любит к обильному мясному блюду еще и разнообразные маринады. Правда, ему лень трижды обходить торговые ряды, чтобы купить все необходимое подешевле, так что Нино летела на базар, с двумя пересадками, тащила сумки на манер вьючного мула и, не успев передохнуть, принималась готовить, заставив все кухонное пространство мисками с полуфабрикатами.

Тамаз входил в кухню, осматривал взором Наполеона Бородинское поле и изрекал:

– Э, ты разве женщина, вечно у тебя беспорядок… И ребенок опять на мне.

Лела, как по заказу, начинала реветь, являя яркий пример ребенка, брошенного матерью.

Нино бросала готовку и бежала успокаивать дочку.

Себя же по ночам успокаивала так:

– Малышка подрастет, будет полегче.

Время шло, но это самое «полегче» где-то запропастилось и никак не хотело наступать.

Тамаз потерял работу и прочно засел дома. Абы куда, лишь бы заработать, он не шел. Незримые погоны на плечах ценил дороже. Лела росла хлипкой и болезненной, на каждом шагу возникали дополнительные сложности.

Нино набрала учеников по математике и работала как стахановец, без перерывов.

Жили они дома у Нино: Тамаз хотел быть хорошим и уступил свою квартиру младшему брату и его скандальной жене. Нино тоже хотела быть хорошей, ужалась и молчала о своих интересах, лишь бы был мир и гармония среди новообретенных родственников.

– Мне у себя дома привычнее и удобнее.

Это было правдой лишь наполовину. Привычнее – да, но насчет удобства – большой вопрос.

Вышедшая на пенсию активная мама, она же теща и бабушка, не собиралась выпускать из рук бразды правления. С утра до вечера потоком шли ЦУ и важная информация:

– Зачем вы купили ребенку эту уродливую куклу? У нее агрессивное выражение лица.

– Но Лела ее любит.

– Откуда ребенок знает, что надо любить, а что нет.

Кукла летела в мусор. Лела ревела. Тамаз взрывался:

– Две женщины не могут справиться с одним крошечным ребенком!

Нино лавировала между сладкой тройкой – лебедем, раком и щукой. Нервы сгорали в топке чужих страстей.

Мысль о разводе просто не приходила в голову, потому что дочка очень любила папу и тот тоже по-своему ее любил.

Нино хотела еще родить, но муж и мама были против:

– Какое время ты выбрала! И так сейчас очень напряженный этап. Все надо дать одному, а не распыляться.

И Нино приходилось делать аборт.

Каждый раз она надеялась уговорить своих на логическое завершение очередной беременности и каждый раз умирала со своим нерожденным ребенком.

Это точно про нее было сказано: хотела как лучше, а получалось как всегда.

Раздвоение между желаемым и постылым настоящим привело к тому, что в 38 лет Нино могла заплакать, увидев раздавленную бабочку на асфальте, о более печальных вещах нечего и говорить.

Отец Николоз выслушал бессвязные обрывки фраз вперемешку со всхлипами и, казалось, уловил только число абортов.

– Человекоугодие это, вот что. Для всех хорошей не будешь.

Потом вздохнул.

– Что тут скажешь? Врач вам нужен хороший. Сперва невропатолог – нервы подлечить, потом психолог – ваши залежи разгребать. Я такое не потяну. У меня службы и вон сколько чад, – он кивнул на десяток прихожан в очереди. –