перемены и резкие движения делает сам Илан. И как боится за результат собственных провокаций...

Погода стояла сырая, на небе не ясно и не пасмурно – средне. Из-за отсутствия ветра было теплее обычного, над водой качались клочья тумана,  пахло гнилыми водорослями и тухлой рыбой. Выползти на берег туман не торопился, щупал парапеты возле портовых контор, скрывал ступени к воде и низкие сходни. Из города полз свой туман – смешанный с дымом и застойными городскими благовониями от растоптанного в снежной каше навоза и расплесканного на неровностях мостовых содержимого золотарных бочек. Звезд не было видно, только луна надкушенным золотым столаровиком просвечивала сквозь мутную мглу. К утру, если не придет ветер, туманы встретятся, и под этим покровом можно станет творить любые дела, хоть во имя порядка и справедливости, хоть в угоду неверно понятой, как вседозволенность, свободе. 

Неподарок, в знакомой обстановке отлично умевший скрываться, прятаться и быть незаметным, в свободной атмосфере портовой вседозволенности вел себя растерянно и бестолково. Он боялся ночной портовой жизни, а, может быть, боялся своей новой личности, с которой в порту могли быть знакомы. Поэтому, с момента вступления в дымно-туманную маету неспящего порта, держался впритык, пугливо озирался, спотыкался на неровностях улочек и переброшенных через грязь досках, цеплялся одеждой за любое препятствие, шарахался от встречных и периодически влетал Илану в спину. Так, что Илан в конце концов поймал его за плечо и, отодвинув, поставил рядом с собой, чтобы не наступал на пятки. Эти шугняки, заставлявшие Неподарка то отбегать на двадцать шагов и не подходить ни за какие коврижки, то жаться, словно пугливая собака, раздражали и сбивали с мыслей.

– Ты можешь идти рядом? – сказал Илан. – По-человечески рядом и не толкаться? Чего боишься?

– А вдруг со мной кто-то заговорит? – прошептал Неподарок. – Это же порт. Я же... мой брат бывал здесь раньше.

– Вон, видишь, – Илан указал на патруль портовой стражи, остановившийся отлить под стеной склада, – здесь следят за порядком. Пока государь в городе, небо на тебя не обрушится. Безобразиям твориться запрещено.

В патруле беззаботно ржали нетрезвыми голосами. Пример поддержания порядка был аховый и Неподарка не убедил.

– А куда мы идем? – спросил он, потому что и от конторской строгой части порта с каменными парапетами и подметенными набережными, и даже от веселой части с деревянными парапетами и ярко освещенными фасадами они удалялись в сторону "Грома" – в часть складскую и ремонтную. Не безлюдную и не тихую, потому что в доках по ночам шла работа, но ближе к полуночи совсем темную, потому что свет в этой части был сосредоточен не на улицах, а внутри мастерских. И еще здорово грязную, разбитую телегами, насквозь пропахшую копотью, дегтем, акульим жиром и смолой. На непривычный взгляд – совсем трущобы.

Ответа у Илана не было. Мы идем глотнуть воздуха, потому что в госпитале заперты как в ящике – не совсем точное объяснение. И не очень убедительное. Потому что ночью в порт ходят не за этим. 

Навстречу попадались люди с фонарями. Один раз Илан видел отряд добровольческой охраны, пару раз им встретились грузчики с мешками и однажды матросы, тащившие пьяного товарища. У Хлебных пристаней грохотал ворот, наматывающий и разматывающий цепь грузовой лебедки, на набережной рядом с Соляным причалом в открытой кузне работали молотобойцы, чуть дальше, утопая по брюхо в тумане спали стоя огромные лошади, впряженные в длинные грузовые платформы. О береговые камни с шумом плескал прибой. Илан шел без фонаря, местами по памяти, а местами наугад. В отличие от Неподарка, он неплохо видел в темноте, неверного света луны ему хватало.

– Мы куда... – попробовал настаивать свободный человек Неподарок на собственном праве знать цель путешествия, но Илан заткнул ему рот ладонью, напугав сильней, чем было.

Две фигуры – высокая и пониже, – с которым Илан с Неподарком сближались, узнать было проще простого. Они брели к Соляным причалам со стороны "Грома", и у них фонарь был. Они шли медленно, иногда на половину сотой останавливались отдохнуть, один тяжело опирался на другого, но тот, которого тащил на себе высокий, не был пьян. Он был нездоров, вернее, не полностью выздоровел. Несмотря на это, он, как положено офицеру, был при оружии. Но Илана заинтересовали не Зарен с Палачом, возвращавшиеся в город, а тот, кто поджидал их в тени проулка, недалеко от грохочущей и гудящей кузни. Причалы здесь были ниже, постройки стояли ближе к воде, клочья тумана с моря наползали  настырнее, луна из столаровика стремительно превращалась в ломаный медяк. Человек, правая рука которого лежала в перевязи, выглянул посмотреть, и всего на мгновение в мутном свете блеснула искра на золотом шнуре офицерского значка под воротником форменного плаща, а в перерыве между кузнечным грохотом тонко звякнула об угловой камень приготовленная для нападения сабля. Фигуры были еще далеко, Илан гораздо ближе. 

– Офицер, – сказал Илан в темноту адмиральским голосом, режущим не хуже стали. – Оружие в ножны. 

Неподарок, кажется, сразу остановился и исчез за разбитыми бочками. Почувствовал заварушку. Илан и не ожидал, что его послушают. Аюр, если это был он, шевельнулся в глубокой тени и то ли шумно перевел дыхание, то ли всхрапнул, как нетерпеливая лошадь. 

– А если нет, – ответил он без вопроса в голосе.

Илан не ошибся – это правда Аюр. Обещавший отцу не мстить за Номо, но, после смерти Адара, свободный от обещаний. Тем более, что Адара добила не только болезнь, но и горе – он очень сожалел о Номо. И самого Палача убрать проще, пока тот не выздоровел после ранения, потому что при прошлой их встрече Аюра, бойца опытного, вовсе не слабака, тоже задело – сейчас он держит саблю в левой. Не сказать, чтобы неуверенно, но он правша. 

– А если нет, то начать придется с меня, – четко разделяя слова, произнес Илан. 

– Да тебе-то что за дело, государь Арденны, – с досадой проговорил из темноты Аюр. – Твой дворец – там!.. – Он  ткнул блеснувшим эфесом в сторону города.

– Жизнь всегда мое дело. Я стою на страже жизни, я не подпускаю к людям смерть.

– Мой отец умер! Его ты не спас.

– Я сделал все, что мог. Для твоего отца и для других. И пока могу делать – буду. Ты приносил присягу соблюдать те же правила. Ты здесь не по заданию, я знаю.