привыкает.

В северное крыло Нину провожали Тая, Ридан и один из людей Аврелии. Дамиан не пошел за ней. Наверное, остался с дознавателем, Севаром и собственной матерью — там тоже должен был быть разговор, и Нина впервые была рада, что не обязана присутствовать на каждом мужском попытке быть полезным.

По дороге Тая молчала.

Только у самой двери покоев вдруг сказала:

— Миледи, вы правда сможете?

Нина остановилась.

— Что?

— Семь дней. Суд. Лорды. Леди Лиора. Все они…

Голос у девушки сорвался.

Нина посмотрела на нее.

В этой девочке было столько страха, что прежняя Эвелина, наверное, берегла ее даже в самые тяжелые дни. Или Тая берегла Эвелину. В больших домах женская забота часто ходит по кругу: одна слабая поддерживает другую, потому что сильные заняты сохранением фасада.

— Не знаю, — честно сказала Нина.

Тая испугалась еще сильнее.

— Миледи…

— Не знаю, смогу ли победить за семь дней. Не знаю здешних законов, не знаю половины врагов, не знаю, кому можно верить. Но знаю одно: если я промолчу, они точно выиграют.

Тая кивнула, хотя глаза у нее наполнились слезами.

— Прежняя вы тоже пыталась, — прошептала она.

Нина замерла.

— Что?

Тая быстро оглянулась на стражника, но тот стоял дальше, у поворота.

— Она… вы… простите, миледи, я не знаю, как говорить. До болезни вы несколько раз просили передать письма лорду Дамиану лично. Я не знала, о чем они. Потом лекарь Грэх сказал, что вам нельзя волноваться, и старшая горничная запретила мне брать бумаги из ваших рук.

Нина почувствовала холод в груди.

— Эти письма дошли до Дамиана?

Тая опустила глаза.

Ответ был понятен.

— Кто забирал?

— Мелла. Иногда лекарь. Иногда… леди Октавия.

Нина закрыла глаза на секунду.

Прежняя Эвелина говорила.

Прежняя Эвелина пыталась.

Прежняя Эвелина не была безмолвной. Ее просто сделали такой в чужих рассказах.

— Тая, — сказала Нина.

— Да?

— Вспомни все. Любые письма. Любые просьбы. Любые дни, когда Эвелина пыталась что-то передать. Даже если кажется мелочью.

— Я попробую.

— Не попробуешь. Вспомнишь. Это важно.

Тая кивнула уже тверже.

— Да, миледи.

В покоях Нина села у окна и позволила слабости догнать себя.

Северное крыло днем выглядело неуютнее, чем ночью. Серый свет ложился на мебель, показывая пыль в резьбе, потертые подлокотники, трещины в стенах. Комнаты не были бедными — просто забытыми. Как будто сюда складывали не вещи, а все, что дому не хотелось помнить.

Подходящее место для ненужной жены.

Тая принесла горячий отвар и хлеб с сыром. Нина ела через силу. Потом пришла Мавина, проверила метку, выругалась тихо и без почтения, велела спать хотя бы час. Нина согласилась только после того, как Нэрис передал через Ридана первые копии: заключение Мавины, показания Меллы и Рисы, описание отклика Сердца, изъятые поддельные письма.

Она попросила положить все на стол рядом с кроватью.

Мавина сказала:

— Бумаги не убегут.

Нина ответила:

— В этом доме уже убегали лекарь, правда и здравый смысл. Я перестрахуюсь.

Мавина сдалась.

Спать оказалось труднее, чем стоять перед Вейрами.

Едва Нина закрывала глаза, приходила прежняя Эвелина. Не призраком. Памятью. Бледная рука с письмом. Запертая дверь. Голос Меллы: “Миледи, лорд занят”. Октавия у камина: “Не унижайтесь, дитя”. Лиора в лекарском крыле: “Вы слишком хрупкая для такой силы”. Дамиан за ужином, смотрящий мимо.

Потом другой мир: мокрый асфальт, разбитая фара, телефон с именем бывшего мужа. Нина вспомнила, как в последний день своей прошлой жизни вышла из суда с решением о разводе. На улице шел дождь. Бывший догнал ее у перехода и сказал:

— Ну что, довольна? Разрушила все?

Она тогда ответила:

— Нет. Просто перестала жить в развалинах.

Потом визг тормозов.

Боль.

Темнота.

И Крайтхолл.

Нина проснулась рывком.

В комнате было уже темнее. За окном шел мелкий северный дождь. Тая сидела у стола и, высунув кончик языка от усердия, что-то записывала.

— Что ты делаешь? — спросила Нина.

Девушка вздрогнула.

— Простите, миледи. Вы велели вспомнить. Я… я записываю, как умею.

Нина села.

— Дай.

Тая принесла листы с таким видом, будто ждала наказания за каждую кривую строку.

Записано было неровно, местами с ошибками, но достаточно понятно.

“В первый зимний месяц госпожа просила передать лорду письмо после проверки метки. Мелла забрала. Ответа не было.

Весной госпожа плакала после визита лекаря и сказала, что в настойке горечь не та. Я сказала Мелле. Мелла велела молчать.

Перед праздником пепла леди Лиора приходила в малое лекарское крыло. После этого госпожа спала почти сутки.

Три недели назад госпожа просила меня найти мастера Фаля, но меня не пустили в архивный коридор”.

Нина читала медленно.

Каждая строка была маленьким гвоздем.

Не смертельным по отдельности. Но вместе ими прибили прежнюю Эвелину к молчанию.

— Хорошо, — сказала Нина.

Тая замерла.

— Правда?

— Очень хорошо. Ты молодец.

Девушка отвернулась, но Нина увидела слезы.

— Продолжай. Вспоминай даты, людей, запахи, фразы. Все, что кажется лишним.

— Да, миледи.

В дверь постучали.

Тая сразу спрятала листы, но Нина покачала головой:

— Не прячь. Теперь это не стыд, а доказательство.

На пороге стоял Кайрен.

В руках — поднос с маленьким чайником и каким-то пирогом.

— Принес взятку.

— За что?

— За