девушка в ветхих трусах мыла подмышки. Отошла, побрызгалась духами — сладко-терпкими, какие любят старухи — голова закружилась, и Наташа расчихалась.

— Давай переодеваться.

Приятельница вытащила из пакета атласное платье, очень безвкусное, яркое, влезла в него и попросила затянуть корсет. Наташа помогла, оценила дело рук своих и подумала, что новая знакомая похожа на пирожное корзинку.

Освободилось место возле зеркала, и приятельница побежала краситься. Наташа стянула футболку с Мадонной и джинсовые шорты, облачилась в рубище. Метнулась к другой раковине и, пока другие девушки наводили красоту, она сооружала на голове безобразие, склеивала волосы гелем, смачивала водой — превращала волосы в патлы.

— Во дает, — донеслось из скопления народа.

— Искусство требует жертв, — отчеканила Наташа.

— Ха, пугало!

— Зато вас сразу отфутболят, а меня хотя бы запомнят, — огрызнулась Наташа, обернувшись к толпе.

От злости она аж задышала неровно. Захотелось хорошенько приложить насмешницу. Естественно, пришлось сдержаться.

И опять смешки. Наташа развернулась и продолжила с усмешкой, складывая вещи в сумку:

— Радовалась бы, так ты, принцесса из дикого леса, а на моем фоне и за королеву сойдешь.

Резко развернувшись, Наташа зашагала к выходу, переключаясь на то, что во время прослушивания нужно не забыть снять кроссовки и выступить босиком. А кроссовки на ней были модными, с толстой белой подошвой, «адидасы».

— Сразу скажут, приняли или нет? — поинтересовалась Наташа у тезки, топающей следом.

— Тут гуманно. Да, скажут сразу, но списки сформируют к вечеру. Вот когда в списке себя увидишь, тогда и считай, что прошла. Говорят, бывает такое, что обнадеживают, а в списки не вносят.

Наташа посмотрела на часы и притормозила возле третьей аудитории, открыла разум, потянулась туда, но от абитуриентов так фонило, что ничего почувствовать не удалось.

— Нет смысла уходить, — сказала Наташа. — Уже скоро.

— Очередность объявят на улице, сюда все не влезут, так что идем.

Из здания они вышли одними из последних и остановились в первом ряду. Потянулись минуты ожидания.

Тамара Львовна вышла ровно в девять.

— Ребята, сперва перекличка.

Она принялась зачитывать фамилии, а Наташа загибала пальцы, чтобы понять, какой у нее номер. Во второй десятке проскочить не получилось, потому что было много всяких Макаренко и Манько. Наташа получилась двадцать первая, а вторая Ната двадцатая, последняя во второй тройке.

Всхлипнув, девушки обнялись.

— Это мой последний шанс, — пролепетала Ната, стиснула объятия, потом отстранилась и гордо вскинула голову. — Я смогу. Должна смочь!

— Сможешь, — ободрила ее Наташа. — Все у нас получится, а иначе никак.

Но с глубин разума поднималась волна паники.

— Ожидаем здесь, на улице, — напомнила Тамара Львовна. — Я буду выходить и приглашать вас.

Вошла первая десятка: семь девушек, три парня. Наталья из Смоленска не выдержала, отошла покурить, потом побежала в туалет, вернулась и замерла, будто приговоренная к закланию.

Абитуриенты вышли кто подавленный, кто злой, довольных среди них не наблюдалось.

— Что? Как? — ринулся к ним белобрысый парень.

Наташа отметила, что парни тут сплошь длинноволосые, а стриженых под машинку, каких много в родном городе — только двое.

— Дура старая, — прошипела та самая брюнетка, которая требовала доказательств, обернулась и крикнула: — Ты просто завидуешь мне! Молодости, красоте! Сдохни, и пусть тебя черви жрут!

Она смолкла, как только вышла Тамара, и поплелась прочь побитой собакой. Рыжая девушка всхлипывала и тряслась. Парни тихо матерились. Тамара начала зачитывать список следующих претендентов, и Наталья из Смоленска ушла, не успев узнать, что из этой десятки не взяли никого. Зато Наташа все разнюхала, в том числе, что прослушивает абитуриентов не Оменко лично, а «какая-то старая грымза, ядовитая и страшная».

Слушая, как колотится сердце, Наташа ходила туда-сюда по дорожке. Она и за себя переживала, но больше — за внезапную знакомую. Наташа может и на следующий год приехать, и через год, а у девушки — последний шанс.

Через полчаса вылетел очкастый паренек, которому они предлагали загадать желание, налетел на Наташу, поднял её, закружил.

— Получилось! Да! Да! Да! Меня взяли, взяли!!!

Наташа тянула шею, выискивая взглядом тезку, но парень поцеловал ее в губы, закрывая обзор.

Как только он ее отпустил, его облепили абитуриенты, начали расспрашивать. Другие ребята выходили из здания, как от онколога со страшным диагнозом: тусклые глаза, согнутые спины, нежелание жить и бороться.

Наталья из Смоленска шла последней, не шла даже — волочилась в своем платье-пирожном. Пакет разорвался, и оттуда свисала пестрая штанина. Что все плохо, было и так ясно.

В горле свернулся ком, Наташа шагнула навстречу, обняла знакомую, но та даже не плакала, только хрипнула:

— Стерва. Берет только парней.

— А Оменко? — жалобно взмолилась Наташа. — Он будет?

Ответ она не услышала, потому что Тамара громогласно зачитывала фамилии абитуриентов из третьей десятки.

— Дождись меня, — попросила Наташа. — Поплачем вместе. — И побежала вслед за приглашенными — злая, уверенная, что и ее завалят, потому что она — не зеленоглазый длинноволосый красавец, а симпатичная девушка, одна из многих, и придется не играть на сцене, а с дедом стоять на рынке, торговать абрикосами.

Если провал… жизнь не кончится, нет. Просто будет больно, как если воспарившую мечту — крыльями об асфальт хрясь!

Глава 2

Это же Бабель!

В рубище из мешковины, растрепанная, Наташа шла в аудиторию номер три, глядя на прямую спину Тамары Львовны, и чувствовала себя новорожденным ягненком, у которого разъезжаются ноги. Абсолютная беспомощность, любой может тебя сожрать. Отвратительное ощущение, но избавляться от него Наташа не спешила, оно поможет войти в роль.

Единственное, нужно закрыться, не транслировать беспомощность вовне раньше срока — люди отлично определяют, кто жертва, отращивают клыки и плотоядно клацают челюстями.

Тамара Львовна открыла дверь, пропуская абитуриентов. Кто-то оробел и съежился, кто-то выгнул грудь колесом, у кого-то жесты стали агрессивными, угловатыми.

Это была обычная аудитория со столами и стульями… даже, скорее, с партами. Их сдвинули в конце кабинета, а впереди поставили десять стульев, освободив перед ними пространство. На одиннадцатом, солидном, на вид старинном, сидела… На бейдже было напечатано:

Воеводина Марина Суреновна.

Если описывать ее одним словом, больше всего подходит квакша — изумрудно-зеленая древесная лягушка. Гладкая кожа, натянутая на лице, как на барабане (видимо, имела место операция), при этом — руки пожилой женщины и морщинистая шея. Безгубый рот до ушей, очки с толстыми линзами и собранные