с тугим сопротивлением собирающаяся в капли, в пленку, в слои, с трудом занимающая правильное место внутри Мыши, все еще стояли перед глазами. И помнилась головная боль со звоном в ушах, которых Илану это стоило. Такая работа не дается легко, это не пробовать готовые схемы на учебном материале. Совсем другое. Огромное напряжение воли. Держать и делать руками – намного проще, чем умом.

– Вы же пошли помогать дяде Адару, когда он вам меч к шее приставил, – напомнила Мышь, которой выражение лица Илана не понравилось. – Все же было понарошку. И кончилось хорошо, не опасно... У меня почти ничего не болит!

– Никогда не бери с меня пример, – нечеловеческим усилием подавив в себе букет мышиных злых ругательств, проговорил Илан и развернул Мышь в сторону женской палаты. – Я это я. А ты это ты. В постель, и быстро! И скажешь потом огромное спасибо доктору Гагалу за то, что вчера не дал тебе подохнуть.

– Но я обещала!..

– Что именно ты обещала?

– Поговорить с вами, – затараторила Мышь слабым голоском, – сказать, что он передумал, только выкупить вы с доктором Наджедом должны не его, потому что его не можете, его по закону нельзя продавать. А кого – он не успел сказать. Он раб, у него хозяйка наделала долгов, в Бархадаре у нее арестовали имущество, ей нужно за два месяца расплатиться, иначе арестованное продадут с торгов... – и задохнулась, прижав лапки к заклеенному пластырем шву.

Илан тоже приложил поверх ее руки свою ладонь. Он чувствовал протез. И что тот стоит, как надо, хоть и получился грубоватым по технике, чувствовал. Ни переделывать, ни корректировать не нужно.

– Я тебя понял, Мышь, – сказал Илан. – Я все понял, и знаю, про кого речь. Успокойся и иди, ложись. И будь добра, до завтра вставай только на горшок.

Отведя Мышь на место, он вернулся в коридор и прислонился спиной к стене возле фельдшерского поста. Остановился подумать.

Что ж, теперь и ему выставлен срок.

Несколько дней в запасе у Палача. Несколько лет у государя. Меньше двух месяцев у Илана, потому что отсчет начался не сегодня, а в Бархадар еще нужно добраться. В остальном – история повторяется. Это почти то же самое, о чем говорил ему Черный Адмирал. Лучше заранее предсказывать глубину потока крови на улицах – до подошв, до лодыжек или до колен – если власть захватят твои противники. Черный Адмирал не убивал врагов, он спасал своих детей. Так, по крайней мере, в его глазах это выглядело. И детей он тоже не выбрасывал, не прогонял, не дарил. Он выводил их из-под удара в сомнительные моменты собственной карьеры и политической ситуации. Спасал от заговора, от бунта черни, от смены власти, даже одних детей от других. Мало кого спас, потому что методы были негодные, но он старался.

Выжить в тростниках на Болоте без имени и без помощи у Илана действительно было больше шансов, чем в царском дворце во время мятежа со свержением и переворотом власти. Одно цеплялось за другое, связывалось, наматывалось, становилось замкнутым, больным, порочным кругом, а затем – кровавым колесом. Когда все, включая тех, кто свергал адмирала, хотели добра, а получалось законченное зверство. Как не идти этим путем? Что делать? Не желать добра?..

И, когда Илан внутри себя докопался до состояния "так плохо, что впору идти и для поправки настроения читать журнал учета смертей в приемном покое", в отделение вломился Намур. Именно вломился, с треском и грохотом распахнув дверь со стороны промежутка. Советник размахивал руками и был вне себя от ярости. Он пришел через главный вход, дезинфекция в таком виде его бы сквозь себя не пропустила: в коротком кафтане для верховой езды, в плаще, забрызганном грязью и при шпорах. В крепко сжатом кулаке советник держал растрепанную пачку бумаг с торчащими в разные стороны хвостами печатей о регистрации в государственных службах. Печати, судя по темным цветам шнуров и сургуча, были судейские.

– Где?! – вопросил советник, потрясая измятой бумагой. – Где государь?!

В уборной, – Илан указал направление. – Пожалуйста, не кричите.

Намур рванул вперед, но через пять шагов остановился. Ломиться с грохотом к государю в уборную, наверное, можно было бы в случае мировой катастрофы, но события, приведшие советника сначала в бешенство, а потом в госпиталь, до катастрофы чуть-чуть, всего на какой-то волосок не дотягивали. Намур последний раз махнул бумагами и замер, опустив руки.

– Что опять случилось? – спросил Илан.

Намур вместо ответа сунул ему ворох документов. Илан забрал их из побелевших, судорожно скрюченных пальцев, перевернул два верхних, пробежал взглядом кратко по остальным, просмотрев заглавия. Прошения о помиловании. На каждое ярко-красно шлепнуты две печати – продолговатая "Удовлетворить" и круглая малая государственная, личная печать императора, которой он подтверждает наложенную резолюцию. Припечатаны второпях, потому что куда попало. Где внизу документа, где сверху, где сбоку, а где и на сам текст прошения, посередине.

– Неподарок? – спросил Илан, улыбнувшись. – А что вы беспокоитесь? Их еще нужно подписать.

Намур ткнул рукой в сторону уборной – то ли бумагам именно туда по адресу, то ли надо отдать государю лично в руки и пусть делает с этим, что хочет, раз послал вместо себя шута на церемонии. Потом витиевато и негромко, но очень грубо изложил, что он об этом думает, и что, в особо извращенной и циничной форме, сделает с Аримом-двойником, когда тот снимет царские одежды и государем считаться перестанет. Документы попали Неподарку в руки по недосмотру судейских чиновников, перебиравших в префектуре старые дела, до печатей он дотянулся, потому что знал, где лежали, а уж потом остановить его не было возможности – дело происходило на людях.

– А где он сам? – поинтересовался Илан.

Намур, отбесившись и отругавшись, продышался и уже мог разговаривать человеческим языком.

– В городских трущобах, – сказал он. – Отцы города проложили ему маршрут по специально украшенным, помытым, проверенным улицам, чтобы показать красоту и богатство города, но этот паразит велел с Судной площади свернуть в порт и через работорговый рынок поперся на Площадь Нищих и в нижние кварталы по колено в грязи. Если вечером городской совет в полном составе совершит самоубийство, оно будет на его совести. Государь должен щадить чувства подданных и соблюдать приличия, знает ли он об истинном положении вещей или не знает, трудные вопросы решаются