пойдет по-ардански, сейчас кто-нибудь, вместо касающейся края сознания фразы: "Схему распределения внимания, когда железо плывет и начинает раскачивать показатели, можно сократить..." -- или: "Не знаю, как точно показывает горевшая трижды система без самодиагностики", – вдруг сядет на землю и объявит: "Ой, все, я больше не могу".

Поэтому когда они добрались до посольства, столкнулись там с суетящимся в нетерпении Обмороком, а тот велел быстро освободить верхнюю столовую, где крылатые попадали на стулья и были обнесены горячим супом и подогретым вином, чтобы никто не простудился, Илан отчасти выдохнул. Отчасти – потому, что Палач с утра отбыл в карантин, и до сих пор не появился. А по городу непредсказуемо разъезжает недогосударь Неподарок, каждую сотую меняющий направление оттого, что у него чешется спина и они с Намуром бесят друг друга. Судейскую и две соседние улицы ближе к порту четверть стражи назад перекрывали, но по ним так никто и не проехал, чего дальше ждать от Неподарка – неизвестно.

В посольстве пахло едой. Вкусной, хорошо сдобренной дорогими южными специями едой. Готовым горячим обедом. Без Палача дело переговоров встало. Государь после вина прилег в столовой на большой посудный сундук и задремал, а Рыжий затеял переодеваться – за столом он сразу попал северными рукавами в суп, потому что северные рукава специально созданы, чтобы ими удобнее было попадать в суп, и больше ни для чего полезного. Особенно если ты слеп и в свой суп чужими глазами не смотришь.

У Обморока горела нетерпячка, Илан видел, что это глупо, поймал Обморока на лестнице, на два удара сердца прижал за плечо к стенке и сказал: "Не суетись, всему свое время. Я обещал награду. Сделаешь – будет". Но сам от него заразился внутренней дрожью. Обморок стал перебегать от окна к окну и с чердака в подвал немного медленнее. Илан поймал себя на желании бегать с ним и, чтобы отвязаться от заразы нетерпения и избавиться от позывов спешить, толкать, решать и делать хоть что-нибудь, пошел перевязывать раненых и утешать болезных. Не зря же он тащил с собой медицинскую сумку. Так ощущение зря потерянного времени можно было притупить.

Второй из старших офицеров "Грома" ночью нашелся в портовом кабаке, полураздетый и в доску пьяный – выкупался в ледяной воде, боялся, что приболел портовой лихорадкой и лечился по системе Джениша, не просыхая. Сейчас ему тоже было скверно, а доктор Зарен ушел вместе с Палачом.

Из того, что хофрский доктор не спешит облегчить высшим офицерам страдания, Илан заключил – именно они силой вынуждали его дорезать Палача на операционном столе, они же сломали Зарену ребро. Сам Илан не знал, как повел бы себя на месте Зарена, стал бы помогать, или бросил бы все заботы на прислугу, а выздоровление на самоход. В конце концов, ничего смертельного, просто без помощи все будет чуть мучительнее и немного дольше. Но гнал эти мысли из головы. Да, каждый человек, если только он не болен душевно, несет ответственность за совершенные поступки. Может выбирать, совершать зло или не совершать, поддаваться давлению или сделать как Зарен – отказаться выполнять противоречащие совести приказы. Но может и считать себя добрым, мудрым, справедливым, действующим во благо и во имя высших целей добра. Не судить их, и еще раз не судить. Помогаешь, доктор, – просто помогай. Прикинься, что хофрский и ходжерский понимаешь с пятого на десятое, уткнись в свою сумку, чтобы не давать комментариев, и работай.

По-настоящему добрый человек это не тот, кто делает добро. Это тот, кто не делает зла.

Время тянулось противно и со скрипом, как рыбья кожа хирургических перчаток. Никакой рыбьей кожей она на самом деле не была. Материал этот, эластичный и крепкий, трубки, пробки и перчатки из него делали на острове Джел. Но все привыкли его называть рыбьей кожей или рыбьей шкурой. Люди привыкают, а привычка – великая сила. В госпитале привыкли к чудесам исцелений, к полостным операциям, к переливанию крови, а где-нибудь в нижнем городе это до сих пор кощунство и колдовство, хотя и там уже к госпиталю начинают привыкать. Крылатые привыкли к тому, что чужими глазами можно видеть, а железные банки вроде куба или воздушных кораблей заставить повиноваться силой воли. Это выглядит как чудеса, на самом деле – привычка. Для Илана это тоже пока что колдовство, но скоро станет обыденностью, он тоже начинает привыкать. И не только привыкать к чудесам, а на них полагаться...

Прошло больше четверти стражи. За большими окнами посольства, закрытыми первоклассным (ишулланским ли? может, назло ходжерской торговле, доставленным с Хофры?) стеклом, в которые вместе с Обмороком Илан иногда посматривал, несколько раз менялось оцепление и перетекала с улицы на улицу толпа, чтобы поглазеть на проезд государя. Основная суматоха шла возле городской тюрьмы и в припортовых кварталах. Палачу наконец удалось преодолеть уличные заслоны, но он вернулся не один.

– Пойдем со мной, – позвал Илана Обморок, – ты нужен. Дядюшке Чаёрину, по-моему, будет нехорошо. Он болен, а вы на него все разом навалились...

Глава 119

Илан подхватил медицинскую сумку и поспешил в столовую вслед за Палачом и новым действующим лицом этого спектакля.

По поведению, которое Илан оценивал, глядя с нижних ступеней в спину, Палач привел с собой начальство. Недолго он был руководителем. По логике событий – начальство прибыло с "Орла". Как, когда, дело неясное. Скорее всего, контрабандой, потому что из-за бессистемных шараханий недогосударя Неподарка по городу, из-за недоумения в карантине насчет лихорадки, из-за обысков и облав в среде нелегальных самогонщиков и прочей портовой неразберихи вряд ли с военного корабля иной державы в Арденну сегодня можно было попасть легальным путем. Ведись дела по-честному, это начальство топталось бы сейчас в карантине в общей очереди, шпыняемое дежурными писарями, и с перспективой застрять там до ночи, если не до рассвета. За нелегальность попадания говорило и то, что начальник был один, без свиты. Контрабандисты ловко доставили на берег, Палач прилежно встретил.

Новый шел впереди дядюшки Чаёрина уверенно, словно знал дорогу. Он был высок и по-хофрски породист, постарше Мараара, помладше Палача. Лицо обветрено, но кожа очень белая, и только нос от холодного ветра красный. На повороте между этажами новоприбывший на долю мгновения обернулся, зыркнул на отстающих, и Илан подумал, что карие глаза при таком бледном общем виде у него словно чужие. Будто сквозь тканевую маску смотрит кто-то другой. Короткая стрижка с выбритыми висками, невзрачный