— Мир-библиотека?

— Один из старых миров, — пояснил он, морщась от боли, когда я прижимала ткань к его ране. — Здесь хранятся знания. Древние, забытые. Маги приходят сюда, чтобы изучать свитки, но… магии здесь почти нет. Только та, что приносят с собой.

— И как нам вернуться?

— Никак, — он вздохнул. — Пока магический фон не восстановится, порталы не откроются. А это может занять дни. Или недели.

Я смотрела на него, на его бледное лицо, на кровь, которая всё ещё сочилась сквозь повязку, и чувствовала, как паника поднимается в груди.

— Не паникуйте, — сказал он, словно прочитав мои мысли. — Мы справимся. Здесь должны быть смотрители. Хранители библиотек. Они помогут.

— Откуда вы знаете?

— Я был здесь, — он открыл глаза и посмотрел на меня. — Давно. С командой. Мы привозили свитки для изучения.

С командой. Я не стала спрашивать, с кем именно. С Эрной, Торгримом и Финном. С теми, кого он потерял.

— Нам нужно найти смотрителя, — сказала я, поднимаясь. — Я пойду поищу. А вы оставайтесь здесь.

— Нет, — он попытался встать, но я удержала его за плечи.

— Вы ранены! Вы не можете идти!

— Я не могу оставить вас одну, — ответил он. В его голосе была та же твёрдость, что и в кабинете, когда он отдавал приказы. Но сейчас это был не приказ. Это была просьба. — Кэт, этот мир не такой безобидный, как кажется. Здесь есть то, что охотится на одиноких путников.

— Что?

— Не важно, — он снова попытался встать. — Я иду с вами.

Я хотела спорить, но увидела его глаза. В них была решимость, но не та, холодная, которую я привыкла видеть. А другая — упрямая, почти мальчишеская. И я поняла: спорить бесполезно.

— Хорошо, — сказала я, подставляя плечо. — Но если вы упадёте, я вас не потащу. Брошу здесь и пойду одна.

— Не бросите, — он усмехнулся, опираясь на меня. — Вы слишком добрая.

— Я социолог, — ответила я, поддерживая его. — Мы умеем быть жестокими, когда нужно.

Он хотел ответить, но в этот момент из-за деревьев показалась тропинка. Узкая, вымощенная старым камнем, она вела куда-то вглубь леса. А в конце тропинки, между стволами огромных дубов, я увидела дымок.

— Там кто-то есть, — сказала я. — Идёмте.

--

Домик смотрителя оказался маленьким, сложенным из тёмного камня, с черепичной крышей, покрытой мхом и жёлтыми листьями. Из трубы шёл дым, и в маленьких окошках горел свет — тёплый, золотистый, обещающий уют и безопасность.

Я постучала в дверь. Никто не ответил. Я постучала снова — громче, настойчивее.

— Нет никого, — сказал Фредрик, который опирался на меня всё тяжелее. — Смотрители редко бывают на месте. Они путешествуют между библиотеками.

— Тогда что нам делать?

— Войти, — ответил он. — Двери в этих домах всегда открыты для тех, кто нуждается в помощи. Это закон.

Я толкнула дверь, и она открылась. Внутри было тепло, пахло травами и старой бумагой. В камине горел огонь, на столе стояла кружка с недопитым чаем, а на кровати — аккуратно сложенное одеяло. Создавалось впечатление, что хозяин только что вышел и вот-вот вернётся.

— Осторожно, — сказал Фредрик, когда я помогла ему дойти до кровати. — Не трогайте ничего. Смотрители не любят, когда посторонние роются в их вещах.

— Я только помогу вам лечь, — ответила я, усаживая его на край кровати. — Раздевайтесь.

— Что? — он поднял на меня глаза.

— Раздевайтесь, — повторила я, уже открывая шкаф в поисках чистых тряпок. — Нужно обработать рану. Или вы хотите, чтобы она воспалилась?

— Я могу сам, — сказал он, но попытка расстегнуть мундир вызвала у него только болезненную гримасу.

— Конечно, можете, — я подошла к нему и начала расстёгивать пуговицы сама. — Вы всё можете. Вы же начальник.

— Сейчас я не начальник, — тихо сказал он, глядя на мои руки. — Здесь нет начальников и подчинённых. Есть только мы.

Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. В тёплом свете камина его лицо не было бледным — оно было почти золотым, как листья за окном. И в глазах его не было льда. Там была усталость, боль, но ещё что-то — что-то, что заставляло моё сердце биться чаще.

— Только мы, — повторила я, снимая с него мундир.

Рана оказалась глубже, чем я думала. Острый край обломка портала прорезал ткань и кожу, оставив длинную, неровную царапину на правом боку. Кровь уже начала сворачиваться, но края раны были красными, воспалёнными.

— Нужно промыть, — сказала я, находя в шкафу кувшин с водой и чистые тряпки. — Будет больно.

— Я терпеливый, — ответил он.

Я промывала рану, и он молчал. Только дыхание его становилось глубже, а пальцы, сжимающие край кровати, белели. Я старалась быть осторожной, но понимала, что каждое моё прикосновение причиняет ему боль.

— Почему вы не кричите? — спросила я, когда закончила перевязывать.

— А вы хотите, чтобы я кричал? — спросил он.

— Я хочу, чтобы вы не притворялись, что вам не больно, — ответила я. — Это не делает вас слабым.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом его губы дрогнули в слабой улыбке.

— Я привык, — сказал он. — В поле нельзя показывать боль. Это выдаёт твои слабые места.

— В поле, — повторила я. — А сейчас вы в поле?

— Сейчас? — он оглядел маленькую комнату, камин, дождь за окном. — Сейчас я не знаю, где я.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент он закрыл глаза и откинулся на подушку.

— Отдыхайте, — сказала я, укрывая его одеялом. — Я приготовлю что-нибудь поесть.

— Вы умеете готовить? — спросил он, уже проваливаясь в сон.

— Я студентка, — ответила я. — Конечно, умею. Доширак и яичница — моя специальность.

Он усмехнулся, но ничего не сказал. Через минуту его дыхание стало ровным, и я поняла, что он уснул.

--

Я сидела у камина, смотрела на огонь и думала.

Мир, в который мы попали, был красивым. Не той яркой, праздничной красотой Альдегарда, а другой — спокойной, меланхоличной. За окном всё ещё падали листья, и ветер гнал их по тропинке, собирая в золотые кучи. В воздухе пахло корицей и яблоками — запах детства, запах дома, которого у меня больше не было.

Я нашла в шкафу смотрителя припасы — сухари, вяленое мясо, какие-то травы, засушенные ягоды. Поставила чайник на огонь, разогрела мясо в маленькой печи. Простая еда, но горячая. Фредрику нужна была горячая еда.

Он проснулся, когда я уже накрывала на стол.

— Вы спали три часа, — сказала я, помогая ему сесть. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше, — ответил он, хотя я видела, что ему всё ещё больно двигаться. — Рана затягивается. В