а после 1828 года губернатором. Иногда избрание падало на лицо, указанное предшественником по должности, иногда – на лицо, состоящее под покровительством какого либо крупного купца, благодетеля монастырского, иногда – на прославившегося строгой жизнью. Со званием настоятеля не соединялся, как непременное условие, священнический сан. Настоятель был ответственным представителем всей монастырской братии в глазах гражданского начальства. В помощь настоятелю избирались, тоже на бессрочное время, 12 соборных старцев. Из них один нес обязанность казначея, другой уставщика. Обыкновенно настоятель с казначеем вдвоем правили делами, оставляя остальным соборным старцам одно только преимущество чести. Как настоятель, так и каждый из соборных старцев имел право принимать к себе в духовное руководство молодых иноков и бельцов; по отношению к таким «евангельским детям» отцы пользовались правом наказания, которое носило характер или келейной епитимьи, в виде поклонов, розог, темного чулана с «стуловою» цепью, или публичной, в виде стояния на коленях в храме с обязательством положить известное количество поклонов. Не освобождались от епитимьи и попы с диаконами. Иночествующие носили, пока находились в стенах монастырских, особую одежду: длинная, почти до пят, рубашка; поверх неё черный шерстяной кафтан, ничем не опоясанный; вокруг шеи, сверх кафтана, круглая перелинка с красной оторочкой; на голове круглая, в виде скуфьи, черная суконная шапочка с околышем испанской черной овчинки; на эту скуфейку надевался еще род чехла с очень длинным воротником, от которого идут длинные четырехугольные полы, с отделкой по краям из красного снурка, – это «кафтырь». Схимники надевали еще, когда причащались и перед смертью, «подсхимник» – круглую шишоватую шапочку, на которой вышивались кресты с обычными инициалами и по херувиму спереди и сзади, и «схиму» – род священнической епитрахили из грубой белой или бледно-красной волосяной ткани. Бельцы частью были послушниками, частью пели на клиросе. Хоры были многочисленны и пользовались славою. Монастырские доходы получались от хлебопашества, скотоводства, лесоводства, отчасти от рыбной ловли, а больше от доброхотных подаяний, поступавших или прямо из рук «богомольцев», или при посредстве нарочных сборщиков: доходы были громадные. Иргизские монастыри были общежительными; но чем больше богатели они, тем глубже и шире проникала деморализация в иноческую среду, тем легче нарушался принцип общежития. За иноками было признано право собственности; общая трапеза существовала больше для вида; постничали только при посторонних и для посторонних; по кельям готовились блюда из кур, гусей, индеек; на вино было разрешение по вся дни, без заговенья. Пьянство сопровождалось развратом: незаконные связи монахов с монахинями «не поставлялись в зазорную жизнь»; особенно много безобразий творилось летом, во время уборки хлеба, а также на гульбищах по большим праздникам. Нравственность думали заменить выполнением обряда. Богослужение было очень продолжительное: вечерня, правильные каноны и повечерие – до ужина; молитвы на сон грядущий – после ужина; утреня, часы и обедня – до обеда; под праздники – всенощное, тянувшееся часов по семи, впрочем облегчавшееся дозволением выходить, чтобы угоститься со знакомыми. Во дни расцвета на Иргизе был слышен торжественный звон колоколов. В монастырских школах, многочисленных по числу учеников и разнородных по их составу, обучение захватывало, кроме азбуки славянской, часослова и псалтири, письмо – скорописью, церковными буквами и крюками для певчих нот, пение – по октоиху, обиходу и «демественнику», рисование – копировались рисунки заставок, заглавных слов и других украшений в старинных рукописях. Состав, устройство и жизнь монастырей женских сложились по одному типу с мужскими, и только еще меньше соблюдалось начало общежительства. Каждый женский монастырь состоял из нескольких отдельных общин, связанных только единством иноческого устава, под руководством «евангельских матерей» и с подчинением одной главной настоятельнице. Источником средств к существованию был сбор подаяний и личный труд: огородничество, рукоделие – от прялки до вышивания жемчугом, чтение «заупокойных». Одежда инокинь: сарафан, халат, перелинка, как у монахов; черная шапочка без околыша, которая сзади соединялась с круглым, короче первого, воротником с черной оторочкой, а к нему в свою очередь прикреплялся нагрудник, – это «апостольник», без которого ни за трудами, ни во время покоя никто быть не должен; кроме того на головах черные платки, а на лице черное покрывало – «наметка». Только по большим праздникам богослужение в женских обителях совершали иеромонахи и попы, в обыкновенные же дни их заменяли уставщицы; за неимением престолов, литургий не совершалось.

§ 31. Перемазанский собор. – Значение Иргиза

Какое же значение имел Иргиз в истории перемазанской беглопоповщины?

Акт открылся мироварением на Рогожском кладбище в 1777 г. Так как беглых попов принимали здесь под миро, а мира не было, то и придумали восполнить этот недостаток. Изготовили, по заказу, огромный самовар, налили в него деревянного масла, вложили разные благовонные масти и истолченные частицы св. мощей, и варили всю смесь от Лазаревой субботы до Великого четвертка. Главным распорядителем всего дела был поп Василий чебоксарский: он читал над кипевшим маслом архиерейские молитвы, прочие попы стояли вокруг самовара, а бывший дьячок Феодор Михайлов, остриженный «под дубинку», в стихаре мешал самовар большой мешалкой. Мироварение совершалось тайно, в чулане, с замком на дверях. Когда случившийся при этом иргизский Сергий спросил Василия, почему он опустил одну молитву, и получив ответ, что она очень важна и приличествует только архиерею, заметил, что и все это действие приличествует только архиереям, то услышал от Василия такой укор: «ты стал отдаляться от благочестия, отец Сергий! Прежде был ты ревностнее. Прошу помолчать, чтобы простым людям не подать соблазна»! Однако скоро тайна огласилась: рогожцы продали самовар, в котором варили миро, на рынке, не позаботившись вычистить его от прикипевших к нему остатков благовонных мастей, и соблазна, действительно, было не мало. Весть о новом рогожском мире быстро пронеслась по поповщине: и в то время, как другие встретили её, по крайней мере, глухо, стародубские диаконовцы, во главе с настоятелем Покровского монастыря Михаилом Колмыком и строителем слободского Успенского монастыря иноком Никодимом, открыто запротестовали. Они обличили незаконность действий рогожских заправил, но последние гордо ответили: «не хотим повиноваться вам, потому что неправильно содержите догматы, – приходящих попов и людин без миропомазания приемлете». Такой же ответ последовал и на второе послание слободских: рогожцы решили даже подвергать чиноприему приходящих к ним от слободских. Тогда Михаил и Никодим поехали в Москву. Заволновались рогожцы и, не думая долго, отправили «нарочитых» с известием во все главные «места» беглопоповщины. С Керженца, Иргиза, из Шуи, Плеса, сел Иванова, Дунилова, Городца, из стародубских слобод Климовой и Митковской, из Гуслицы были присланы письма, частью на имя московского общества, частью Михаилу Калмыку, в которых представители беглопоповщинских общин, умалчивая о рогожском мире, высказывались в пользу