приема беглых попов вторым чином. Приехали и «депутаты»: керженский Иона Курносый из Комарова скита, старец Адриан из Улангерского скита, – иргизские старец Сергий, инок Лавр, – во главе представителей от московской общины были попы Матвей и Василий. Так составился собор, известный под именем «перемазанского». О нем есть два сказания: одно издавна приписывается иноку Никодиму, другое составлено иргизским Сергием. Первое имеет форму послания из Москвы в Стародубье в Покровский монастырь и окрестные слободы, писанного как бы кем-то из рогожцев, не разделявшим мнения последних. По этому сказанию, заседания собора открылись в ноябре 1779 года, а окончились в январе 1780 года, всех «седений» было десять, происходили они попеременно в домах разных «именитых» обывателей московских и купцов, в присутствии многочисленной публики – в сто, двести, триста человек. Предметом рассуждений преимущественно служил вопрос о способе принятия приходящих «отвне» попов и мирских. В то время, как диаконовцы, не ограничиваясь чтением «истории» о ветковском «бегствующем священстве», до времен Михаила Калмыка включительно, из которой было видно, что там будто бы никогда не подводили приходящих попов под миро, решали вопрос на основании древних церковных правил, доказывая ими, что переходящих священников должно принимать третьим чином, что если их вновь помазывать, то надобно и вновь рукополагать, – защитники перемазанства со своей стороны указывали на «историю» о бегствующем священстве на Керженце, сочинение Ионы Курносого, в которой говорилось, что будто бы еще Павел, епископ Коломенский, завещал беглых попов принимать «средним» чином, под миропомазание, и что будто бы в чернораменских лесах никогда не практиковался прием под проклятие ересей, в чем и тамошние схимники уверяли своим столетним житием, но против другого рода доказательств, приведенных диаконовцами, оснований канонических, действительно неопровержимых, противники диаконовцев ничего не могли сказать, в бессильной злобе поднимали шум, крик, «сулили» Никодиму «жалованье дубин» и вышли с собора заклятыми врагами всех единомышленников Никодима. В известиях, сообщаемых Сергием, дело представляется в ином виде. Собор открылся 23 декабря 1779 года в доме Никиты Павлова, при собрании около 200 человек; депутаты вступили в разглагольствие и долго разглагольствовали, пока не изобличалось «несправедливое мудрование» Никодима, который, не зная, что делать, «начал в крик, и в здоры, и укоры нелепые», и, вместе со своими «товарищами», вышел из собрания; хотели удержать его за полы, но не могли; собрание подписало определение, в котором, решив в утвердительном смысле вопрос о том, следует ли «перемазывать» приходящих «отвне» попов и мирян, положили, кроме того: а) с диаконовцами не пить, не есть, не молиться и б) миро, сваренное на кладбище, уничтожить. Тогда Никодим, видя «свое посрамление», по словам Сергия, написал от лица москвичей, тайно от них, в Покровский монастырь и окрестные слободы «письмо», что «аки бы в Москве было десять заседаний и аки бы он, Никодим, на всех заседаниях имел справедливое доказательство».

Ближайшим последствием разделения беглопоповщины явилось быстрое возвышение Иргиза. Стародубье упало в глазах перемазанцев и его привилегии по снабжению раскольнических общин беглыми попами были перенесены на Иргиз. Тут все сделал Юршев. Он как нельзя лучше умел воспользоваться обстоятельствами. На него возложена была обязанность письменно полемизировать с Калмыком и Никодимом. Сергий написал «Обыскательное рассуждение». В нем, равно как и в других сочинениях, написанных с тою же целью, проводя мысль о необходимости перемазывания беглых попов, настоятель Верхнего монастыря доказывал, что истинная исправа сих приходящих только и возможна в этом монастыре. Исходя из мысли, что поливательное крещение не есть будто бы крещение истинное, и что в великороссийской Церкви нет ни одного православного епископа, так как одни сами крещены обливательно, другие поставлены обливанцами, третьи находятся в общении с ними, Юршев на вопрос о том, откуда же беглопоповцам заимствоваться священством, отвечал, что есть возможность получать попов от церкви, причем с этим понятием соединял представление об Успенском иргизском монастыре, потому что, по словам Сергия, только в нем неизменно сохранилось во всей неприкосновенности апостольское учение и «без всяких прилогов совершается всякая святыня». Церковь, по рассуждению Сергия, всегда различала закон «обдержный», постоянно действующий, от закона «смотрительного», представляющего исключение из общих правил. Вообще священство еретическое Церковь отвергает, как безблагодатное, но по нужде времени иногда и принимала его. Так и теперь. По нужде можно довольствоваться бежавшими от великорусских церквей попами, но нельзя принимать их неочищенными от еретической скверны, не исправленными: истинная же исправа может быть только там, где есть истинное миро, – в церкви, на Иргизе, в Верхнем монастыре. При всей своей натянутости и неубедительности для беспристрастного исследователя, аргументация Сергия имела успех, потому что удобно решала вопрос в практическом отношении: постановлениями соборов 1783, 1792, 1805 гг. Иргиз монополизировал за собой право приема беглых попов, не смотря на то, что не имел действительного мира, и весь перемазанский мир обратил сюда свой жаждущий взор. Способ приобретения беглых попов организовался в целую систему и монополия сделалась источником неисчислимых доходов Иргиза. Были особые «ловцы» сих человеков, были агенты, чрез которых, а то и прямо чрез «светское» начальство, разведывали, не запрещен ли беглец, не лишен ли сана и какого поведения, хотя нередко принимали их совсем «без всякой осмотрительности»: все зависело от личного взгляда настоятеля. По тщательной «исправе», с помазанием миром не снимая риз, поп делался «монастырским», собственностью монастыря и навсегда. Все попы содержались в счет монастырей: от них получали они, кроме квартиры, большею частью помещавшейся в ограде монастыря, – отопление, освещение, хлеб. При каждом монастыре состояло постоянно не больше 3–7 попов, из более благонадежных и степенных, излишние же против этой цифры делались предметом торговли. Временем, на которое отпускался поп, и его внутренними и внешними качествами – благоповедением, сановитостью, определялись те условия, на которых можно было приобрести попа с Иргиза. От 200 до 500 рублей получал монастырь, если поп отпускался на год, от 500 до 2000, если поп отпускался на постоянное жительство. Деньги эти вносило или общество, или поп, – как сладятся. Отправляемый получал от настоятеля своего рода увольнительное свидетельство вместе с наставлением, а также запасные дары и мнимое миро: под предлогом благочестия, Иргизские монастыри не раздавали своих запасных даров всякому желающему и тем легко повышали цену на попов. В начале XIX века иргизских попов проживало по разным местам более 200.

Быстрое распространение беглопоповщины вообще и в частности процветание таких центров её, как Рогожское и Иргиз, много обязано было той свободе, какою вообще долгое время пользовались раскольники, начиная со времени Екатерины II. Особенно такие факты, как освобождение иргизских иноков от рекрутской повинности, пожалование из «казны» 12 000 рублей на возобновление погоревших