то что с кем-нибудь другим. Но Диммит плохо его знает, да он никогда и не хотел понять, какой Сентек на самом деле. Сентека все это не интересует. Власть, политика, положение в обществе – конечно, он от этого не отказывается, но он никогда не будет рваться вверх через головы. Взять хотя бы эту его ссылку на Желтую землю, ведь он мог бы просто меня попросить, и я бы вернула его обратно. Но он никогда не просил. Он никогда меня ни о чем не просил. Ни разу. Все, что у него есть, я дала ему сама, по моему собственному желанию, без единой просьбы с его стороны. Так с какой стати обвинять его в том, что он мною манипулирует?

Из размышлений меня выводит звонок по внутренней связи. Да, на корабле есть внутренняя связь. Очень архаичная вещь, у тебя даже нет возможности узнать, кто тебя вызывает.

– Да? – я нажимаю кнопку приема.

– Великая Царица-Регент, – голос Командира Кетота, – если мне будет позволено, я хотел бы пригласить вас в рубку.

«Если мне будет позволено» – вечная фраза, с которой обращаются к членам Царской семьи. Звучит глупо, но страшно льстит самолюбию. Бьюсь об заклад, у того Царя, который ввел это в обиход, были проблемы с самооценкой.

– Я буду, Командир Кетот, – отвечаю я.

Неужели произошло хоть что-то, что развеет эту бесконечную скуку?

Через пять минут я уже в рубке. Вся команда поднимается и кланяется.

– Что-то случилось? – спрашиваю я.

– Да простит меня Великая Царица-Регент, но я с прискорбием сообщаю, что мы вынуждены изменить курс, чтобы уклониться от метеоритного потока. Для этого нам нужно укрыться в той части Радора, которая сейчас находится ближе к нам. Это приведет к задержке в три дня.

Три дня? Три лишних дня в этой консервной банке?

– Вы уверены, что это необходимо? – спрашиваю я.

– Увы, моя Царица.

Мне остается только кивнуть. Лишних три дня… Что поделать… На обратном пути я стучу в дверь Сентека. Дверь заперта, он не отвечает.

Кетот

По окончании вахты я отправляюсь к реактору – месту встречи с Великим Архитектором. Он уже там, мне никогда не удается прийти раньше него. Сентек стоит ко мне спиной и смотрит сквозь стекло на реактор.

– Как все прошло? – спрашивает он.

– Она не возражала, – отвечаю я.

– Хорошо, – он покачивается на месте. – Что ты ей рассказал?

– Я сказал, что нам нужно уйти от метеоритного потока.

– Она поверила?

– Не знаю, – честно отвечаю я, – но сомнений она не выразила.

Сентек разворачивается.

– А другие могут выразить сомнения?

– Нет. Они солдаты и исполняют приказы.

По лицу Великого Архитектора скользит мимолетная улыбка.

– Но приказы Великой Царицы-Регента значат больше твоих приказов, Кетот.

– Правду знает только Старший помощник, а он мне предан.

– Ну а остальные? Не сообразят, что никакого метеоритного потока нет? Они что не могут посмотреть на приборы? Или кораблем управляешь только ты и этот твой Старший помощник?

– С приборами все в порядке, – говорю я, – мы изменили данные.

– Умно, – он делает шаг вперед, и за его спиной на фоне реактора вспыхивает еще один источник света.

Он такой же холодный, как и реактор, но светит гораздо ярче. Я вижу, что большим пальцем правой руки Сентек потирает безымянный – тот, на котором он раньше носил кольцо.

– А что потом, когда мы приблизимся?

– Я смогу обосновать остановку, но не смогу обосновать высадку. Тут уже вам придется что-то придумывать.

– Предложишь Миртес прогуляться по поверхности астероида. Она согласится, она от скуки уже на стену лезет.

– Это может быть небезопасно, – возражаю я.

– Твоя забота, – небрежно бросает Сентек.

А чья же еще? Я чувствую, как мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Все, что мне нужно сделать, это всего лишь ударить его. Прямо в лицо. Он ударится головой о пульт управления реактором, упадет на пол и, скорее всего, просто истечет кровью. Когда его найдут, спасать будет слишком поздно. Несчастный случай – всякое бывает на космических кораблях.

Видимо, он замечает во мне какую-то перемену и делает еще один шаг вперед.

– Если ты вдруг решишь сделать какую-нибудь глупость, то не забывай, что во все подробности твоих секретов посвящен не только я.

Как будто такое можно забыть.

– Когда мы приблизимся к астероиду?

– Шестьдесят восемь часов.

– Буду ждать с нетерпением. Кстати, я оставил в твоей каюте небольшой подарок, думаю, он тебе понравится.

– Великий Архитектор имеет опыт воровства, раз так уверенно вскрывает двери? – не выдерживаю я.

Сентек громко и, кажется, даже искренне смеется.

– Посмотри на подарок, Кетот, тебе понравится.

Я слышу, как у меня за спиной открывается и закрывается дверь.

Когда я наконец-то возвращаюсь в свою каюту, то обнаруживаю на столе лист бумаги, который лежит чистой стороной вверх. Я переворачиваю его. Карикатура. Мне и до этого доводилось видеть работы Сентека, и я в очередной раз убеждаюсь в том, что этот человек гениален. Точно, остро, язвительно… гадко. Вероятно, этого он и хотел добиться. Иногда человек, который годами хранит тайну, хочет кому-то открыться. Это внутреннее бремя так давит, что любой, кто проявляет участие, кажется спасителем. Ты думаешь, что этот человек тебя не осудит, точнее, тебе хочется думать, что этот человек тебя не осудит, потому что должен же быть хоть кто-то, кто этого не сделает. И ты открываешься, ждешь понимания, поддержки… Но ничего этого не происходит. Все заканчивается одинаково. Всегда.

Сентек

Кетот держит свое слово, я даже не сомневался, что так оно и будет. Когда мы приближаемся к астероиду, на который указывает кольцо, он придумывает историю об усилившемся метеоритном потоке, а потом предлагает Миртес совершить прогулку по поверхности. Я заявляю, что хочу сделать несколько рисунков с натуры. Миртес ничего не говорит, но я знаю, что это молчание – согласие. В составе десяти человек мы грузимся на борт челнока и спускаемся на астероид. Летим минут пять. Я специально сажусь с той стороны, с которой будет виден и астероид, и сам «Царь Царей» – удачная возможность запечатлеть необычный вид в памяти и потом его нарисовать. Думаю, это будет отличаться от фантазий моих предшественников и даже от фантазий того, кто рисовал в гробнице Эсвеля. Знаете, сложно описать космос, пока в нем не окажешься. Я бы даже сказал, что он вообще неописуем. Да, там, на твердой поверхности, мы можем теоретизировать сколько нашей душе угодно, представлять себе просторы, необъятную тьму, но это всего лишь теория – человек, ограниченный небом, не