спешить беспристрастным исследованием истины. Пешком, в сопровождении нескольких бельцов, Филарет пошел в Арзамас, где в монастыре жил тогда Исаакий. Исаакий сделал такое предложение Филарету: «если хочешь беседовать со мной, то подобает беседовать не мятежно, вникать в вопросы и ответы и обсуждать с беспристрастием». Филарет не мог не согласиться с Исаакием. Таким образом защитник православия умел возбудить в раскольнике то, что служит началом обращения к истине для каждого блуждающего во тьме раскола, – желание начать беспристрастное обсуждение своих верований. Самое рассмотрение подлежащих вопросов, которое затем было предложено Исаакием его собеседнику, замечательно по своим основным взглядам. Исаакий, между прочим, старался оправдать исправление книг, не нанося тени на именуемые старые книги. На Филарета, с малых лет привыкшего читать и петь при богослужении по старопечатным книгам, это не могло не произвести хорошего впечатления. В конце бесед он выразил даже желание иметь церковь, законно освященную, в которой служба отправлялась бы по старопечатным книгам. И Исаакий отвечал Филарету, что «можно этому быть», если только старообрядцы «обратятся к святой Церкви». Дело кончилось присоединением к православию Филарета, его скита вместе с насельниками других скитов и устроением за Волгой церквей и монастырей: последнее достигнуто было при содействий Питирима, преемника Исаакия на миссионерском поприще в Нижегородской области.

К числу общих причин, неблагоприятно отразившихся на результатах миссии, относятся характер полемики того времени, положение духовенства и отношение общества к расколу.

Обозревая полемическую литературу данного периода, а также и предшествовавшего, нельзя не видеть той услуги, какая была оказана ею церкви в борьбе последней с расколом. В числе сочинений того времени, правда, нет такого, по страницам которого, и только по ним, всегда смело можно было бы опровергать раскол; тем не менее с точки зрения известной частной задачи большая часть этих сочинений составлена очень хорошо. Умеючи миссионер может пользоваться ими в широких размерах, ученый также был бы слишком самонадеян, если бы совсем не стал наводить в них справок. В период почти столетней борьбы с расколом трудами полемистов были обоснованы, хотя и не в одинаковой степени, положения и мысли о том, что исправление книг, по поводу чего начался раскол, было весьма потребно, – что имея право по «благословным» винам изменять обряды, Церковь при патр. Никоне ввела в употребление обряды не только не еретические, но и не новые, а употреблявшиеся и прежде в практике православной Церкви, – что известные «пременения, отъятия, приложения» в новоисправленных книгах имеют для себя те или другие основания, – что ревнители именуемых старых обрядов произвели и поддерживают раздор церковный – «иже велик есть грех» – потому, что не различили в деле веры существенное от несущественного, – что, мня блюсти «веру старую», они уклонились в «веру новую», напр. в учении об антихристе, о самосожжении и пр., – что, наконец, отделившись от Церкви, раскол и сам распался на множество отдельных, враждебных друг другу, толков, что служит явным признаком того, что последователи раскола не составляют Церкви и следовательно не могут иметь надежды на спасение. Очевидно, полемисты знали, о чем, между прочим, им следует писать, и трудились с пользою. Тем не менее, если сравнить их сочинения с произведениями противной стороны, легко видеть, что они во многом не удовлетворяли предъявляемым им требованиям. Прежде всего сочинения в защиту раскола в XVIII веке появлялись не только десятками, но и сотнями; между тем, число полемических против раскола сочинений было весьма ограничено, причем лучшие из них десятки лет пролежали под спудом, прежде чем поступить в печать, а другие так и остались неизданными, иногда совсем незаслуженно. Затем, начав полемику выписками из новопечатных книг «изменений, отъятий, новоприложений», раскол с течением времени должен был подумать и о своем положении, так что мало-помалу стали слагаться безпоповщинские и поповщинские доктрины, а, кроме того, он обратился к составлению исторических сочинений. Между тем, православные полемисты раскольнических доктрин почти не касались, опыты же по истории раскола если и были, то лишь местного, притом более или менее отрывочные, и, к сожалению, не имели того успеха, как напр. сочинения выговцев «История о отцех и страдальцех соловецких» Семена Денисова († 1741), «Виноград российский» его же, «История Выговской пустыни» Ивана Филиппова († 1744), из которых последнее представляет, так сказать, раскольнический патерик, первое и второе – мартирологии, и все настолько тенденциозны, их цель прославления раскола так бьет в глаза, что в первое время они содержались «не явно» даже на месте своего происхождения, что, впрочем, не мешало им мало-помалу приобрести всеобщую известность. Далее, что касается наличной критики со стороны раскольников, то она главным образом касалась взаимной противоречивости полемических книг и тона их. Противоречия в полемических книгах отыскивались раскольниками слишком усердно, нередко до придирчивости. И не трудно понять – почему так: забывая, что в теоретических рассуждениях каждый думает по-своему и что вся вина полемистов состояла лишь в том, что одни из них, писавшие позднее, просто не справлялись с тем, что говорили другие, ранее их, – заблуждающие смотрели на эти противоречия по-своему, именно так рассуждая: «кая истина есть, что во единой книге разно пишется», иначе: истина одна, о ней и говорить можно только одно. В тоже время, в духе века и вызываемая самими раскольниками, сочинения которых в большинстве переполнялись грубою бранью на православных, насмешками и выходками против них, даже нестерпимыми хулами на Церковь и содержимые ею богослужебные чины и обряды, – полемика с расколом велась в тоне резком. Важно то, что резкость заключалась не в отсутствии только деликатных выражений по адресу «противников», – раскольники прежде всего видели её в пренебрежительном отношении к их письменным произведениям, в силу которого на эти произведения многие смотрели как на образцы «бабской богословии», в которых нет «ни единого слова, правильно писанного», а еще более в употреблении «порицательных выражений» об именуемых старых обрядах и книгах.

Духовенство находилось в самом жалком положении, как материальном, так и в духовном. «Мужик за соху, и поп за соху, мужик за косу, и поп за косу», – иначе кормиться нечем. Где же было заботиться о пастырских обязанностях! Для улучшения материальных средств духовенства правительство предпринимало сокращение числа церквей, – мера в миссионерских интересах вредная. Так было при Петре I, а при преемниках его, в эпоху крупных и мелких временщиков, духовенство совсем было забито; никто из самых высших лиц церковной иерархии сегодня не мог поручиться за завтрашнюю свою безопасность, а простых священников и монахов в это время «давили как мушек»; в бироновщину сотня церквей оказались вовсе без причта; уцелевшие от погрома священники нередко были так деморализованы, что своими