class="empty-line"/>

— Формулировка вероятна, милорд.

— Вот, — сказала Нина. — Поэтому я иду.

Дамиан шагнул ближе к столу.

— Ты не понимаешь Сердце. Оно не просто источник. Оно чувствует кровь, клятву, ложь, страх. Если твоя метка повреждена, оно может принять тебя за угрозу.

Нина усмехнулась.

— За ночь многое изменилось, но приятно, что хоть кто-то в этом замке может принять меня всерьез.

— Это не повод шутить.

— Я не шучу. Вы все три года считали Эвелину слабой. Теперь боитесь, что она опасна. Вы бы уже определились.

Дамиан замолчал.

За дверью прозвучали шаги. Не стража. Эти шаги были легче, но увереннее, с сухим стуком каблуков.

Тая напряглась:

— Леди Октавия.

Дверь открылась без просьбы войти.

Нина медленно повернула голову.

Старая хозяйка Крайтхолла вошла так, будто северное крыло, чужая боль и все двери мира по-прежнему принадлежали ей. На ней было темное платье с высоким воротом, серебряные волосы собраны гладко, лицо безупречно. За ее спиной стояла Мавина с лекарской сумкой и явно неприятным для себя выражением человека, которого привели не лечить, а свидетельствовать.

— Я смотрю, отдых вам не понадобился, — сказала Октавия.

— Ваш сын тоже расстроился.

Дамиан бросил на Нину короткий взгляд. Не злой. Предупреждающий.

Она проигнорировала.

Октавия заметила выписку из клятвы на столе.

— Мастер Фаль, вы слишком торопитесь.

— Клятвы, миледи, имеют дурную привычку портиться, когда их слишком долго держат в темноте.

— Не дерзите.

— Я берегу силы для Суда.

Октавия прищурилась.

— Суда не будет.

Нина откинулась на спинку кресла.

— Вот как.

— Развод с главой рода Эштаров не решается ночной обидой.

— Тогда нам повезло. У нас есть не только обида, но и измена, клятвенный пепел, поврежденная метка, пропавший лекарь и сожженные записи.

Мавина опустила глаза.

Октавия посмотрела на нее:

— Ваше заключение было предварительным.

Лекарь побледнела, но ответила:

— След печати подавления очевиден.

— Я сказала: предварительным.

Нина встала.

Не надо было. Голова сразу закружилась. Тая дернулась к ней, но Нина удержалась за край стола.

— Леди Октавия, — сказала она тихо. — В моем новом списке неприятных людей вы пока не на первом месте. Не старайтесь.

Дамиан резко произнес:

— Эвелина.

— Нет. Я хочу понять. Вы пришли сюда зачем? Забрать заключение лекаря? Запретить архив? Объяснить мне, что измена вашего сына — мое семейное испытание? Или снова назвать поврежденную метку слабостью?

Октавия медленно повернула к ней лицо.

— Вы не знаете, что значит держать драконий род.

— Знаю, что значит держать лицо, пока муж предает. Спасибо, не понравилось.

— Девочка…

— Мне двадцать четыре или тридцать три, в зависимости от того, какой болью считать, — резко сказала Нина и тут же поняла, что ошиблась.

Тишина упала быстро.

Слишком быстро.

Дамиан смотрел на нее не мигая.

Нэрис замер.

Октавия чуть подняла брови.

— Что вы сказали?

Нина почувствовала, как холодный пот выступил между лопатками.

Тая испуганно прошептала:

— Миледи…

Надо было спасать.

Сейчас.

— Я сказала, — Нина медленно выпрямилась, — что за годы этого брака прожила не одну жизнь. Если в вашем доме женская боль считается только по возрасту, то вы считаете плохо.

Нэрис первым опустил взгляд к листам, будто давая ей уйти от опасного поворота. Умный старик.

Дамиан не отвел глаз.

Октавия, кажется, тоже не поверила до конца. Но ей сейчас было выгоднее спорить не о странных словах, а о контроле.

— Вы истощены. Ваши слова будут истолкованы против вас.

— Значит, записывайте точнее.

— Суд Пламени уничтожит вас.

— Не сильнее, чем молчание.

Октавия побледнела от злости.

— Дамиан, останови это.

Нина повернулась к нему.

Вот теперь — важно.

Сейчас он мог сделать то, что делал всю ночь: приказать, закрыть, велеть лекарю усыпить, спрятать документы. Или нет.

Дамиан смотрел на мать. Потом на Нэриса, на Мавину, на Таю. Потом на черную метку на запястье Нины.

— Нет, — сказал он.

Октавия застыла.

— Что?

— Я не стану ее останавливать.

Эти слова не были нежными. Не были искуплением. Но в комнате от них что-то сдвинулось.

Октавия медленно произнесла:

— Ты понимаешь последствия?

— Начинаю.

— Вейры раздавят нас, если дело выйдет наружу.

— Вейры уже внутри нашего дома.

— Ты не знаешь этого.

— Лекарь исчез. В моих покоях использовали клятвенный пепел. Метка моей жены подавлена два года. Что еще мне надо не знать, чтобы вам было удобнее?

Нина впервые услышала в его голосе не приказ, а злость, обращенную не на нее.

Октавия тоже услышала.

И оттого стала опаснее.

— Твоя жена требует развода.

— И имеет на это право.

Слова Дамиана ударили неожиданно.

Нина не позволила себе смягчиться. Право у нее было не потому, что он признал. Но услышать это при Октавии было полезно.

Октавия посмотрела на сына так, будто он предал род сильнее, чем ночью предал жену.

— Ты отдашь дом на растерзание Совету ради женской обиды?

Дамиан ответил не сразу.

— Я уже отдал его на растерзание лжи ради мужской гордости. Посмотрим, что хуже.

Нэрис тихо выдохнул.

Мавина закрыла глаза.

Тая смотрела