на Дамиана так, словно впервые увидела в нем не страшного хозяина, а человека, который может сказать правду, пусть поздно, пусть сквозь зубы.

Нина же чувствовала другое: осторожность.

Раскаяние виновного — тоже инструмент. Иногда искренний, иногда удобный. Дамиан мог признавать отдельные факты, но это не отменяло главного: он изменил, не поверил, не защитил. Он был частью системы, даже если теперь эта система кусала его самого.

Октавия повернулась к Нине.

— Вы добились первого признания. Не думайте, что это победа.

— Не думаю. Победой будет свобода.

— Свобода? — старая хозяйка усмехнулась. — Вы связаны с Сердцем. С кровью Эштаров. С землей, которую даже не понимаете. Вы не свободны, леди Эвелина. Вы просто еще не знаете, где ваши цепи.

Нина подняла запястье с меткой.

— Зато уже знаю, кто их держал.

Октавия ушла не сразу. Сначала посмотрела на Дамиана — долго, тяжело, по-матерински и по-властному одновременно. Потом развернулась и вышла. Мавина осталась.

— Вы не идете? — спросила Нина.

Лекарь сжала ручку сумки.

— Я должна осмотреть метку повторно. Если вы позволите.

Октавия за дверью остановилась, но не вернулась.

Нина кивнула.

— Позволю.

Мавина подошла. Ее пальцы были прохладными, осторожными. Она не пыталась быть ласковой, и за это Нина была ей благодарна. Ласка в этом доме пока выглядела подозрительнее ножа.

— Жар уменьшился, — сказала лекарь. — Но трещина глубокая.

— Я могу идти к Сердцу?

Мавина резко подняла глаза.

— Нет.

— Если очень надо?

— Тогда я скажу, что это глупо, опасно и может вас убить.

— Но могу?

Лекарь помолчала.

— Если Сердце вас уже признало ночью, оно может не причинить вреда. Но при поврежденной метке любой отклик будет больным.

— То есть да.

— То есть вы не слушаете врачей.

— Слушаю. Просто не всегда подчиняюсь.

Мавина неожиданно посмотрела на нее почти с уважением.

— Тогда хотя бы поешьте перед тем, как совершать безрассудства.

Тая сразу ожила:

— Я принесу завтрак.

— И сама поешь, — сказала Нина.

Служанка замерла.

— Миледи?

— Ты всю ночь просидела в кресле. Еда нужна не только господам.

Тая опустила глаза, и Нина увидела, как у нее задрожали губы.

— Да, миледи.

Когда Тая вышла, Дамиан сказал:

— Ты изменила ее за одну ночь.

— Нет. Просто спросила, чего она хочет.

— Слуги в Крайтхолле не привыкли…

— Быть людьми?

Он замолчал.

Нина устало села обратно.

— Простите. Нет, не простите. Это было справедливо.

— Да.

Снова это “да”. Это спокойное принятие ее ударов начинало злить почти больше, чем сопротивление. Потому что с сопротивлением понятно: дави в ответ. А с человеком, который вдруг решил быть честным, надо быть аккуратнее. Честность виновного может стать первым шагом к правде, а может — способом выпросить скидку.

Нина не собиралась давать скидки.

Нэрис собрал выписку, но не убрал ее в футляр.

— Если вы намерены идти к Сердцу, надо сделать это до полудня.

— Почему?

— После полудня начнут прибывать представители ближних домов. Слухи уже пошли.

— О чем?

Нэрис посмотрел на Дамиана.

Тот ответил:

— О ночном ударе Сердца. О Лиоре. О тебе.

— В каком порядке?

— В самом неприятном.

— Значит, обо мне последней.

— Почему?

— Потому что виновные всегда сначала обсуждают катастрофу, потом любовницу и только потом жену, которая все испортила своим присутствием.

Нэрис сухо заметил:

— У вас талант к архивной краткости.

Дамиан сказал:

— Я могу задержать роды у ворот.

— Не надо, — ответила Нина.

Он нахмурился.

— Почему?

— Потому что слухи без лица становятся удобнее для врагов. Пусть видят меня живой.

— Живой, но слабой.

— Слабость не преступление. А вот попытка выдать ее за вину — почти.

Дамиан долго смотрел на нее.

— Прежняя Эвелина никогда бы так не сказала.

Нина встретила его взгляд.

— Прежняя Эвелина говорила. Просто вы не слушали.

Он побледнел.

Это была жестокость.

Нина знала.

Но не пожалела.

Может быть, прежняя Эвелина правда пыталась. Может быть, писала, просила, намекала, плакала, приносила доказательства. Может быть, Дамиан смотрел на бумаги и видел не угрозу, а слабую жену, которой опять “показалось”.

Именно за это он должен платить.

— Я хочу видеть архив после Сердца, — сказала Нина.

Нэрис кивнул.

— Подготовлю записи проверки метки.

— И брачный договор.

Он помедлил.

— Полный договор потребует присутствия леди Октавии.

— Она придет. Ей будет интересно убедиться, что я не умею читать.

— Это опасная ставка.

— Нет. Опасная ставка была у Лиоры, когда она решила, что я умру молча.

Дверь открылась, и вошла Тая с подносом. За ней — стражник с еще одним подносом, явно присланный не кухней, а чьим-то приказом: свежий хлеб, горячий бульон, сыр, ягоды в меду, маленький чайник с травяным отваром.

Тая поставила поднос перед Ниной.

— Это прислали из хозяйской кухни.

— Октавия?

— Не знаю, миледи.

Дамиан сказал:

— Я.

Нина посмотрела на еду, потом на него.

— Думаете, бульон помогает при разводе?

Кайрен, которого Нина не заметила в