несчастью, для злонамеренных была возможность осветить дело Никона по исправлению книг и обрядов в глазах народа с самой невыгодной стороны. Народ склонен был возвести на патриарха самое страшное обвинение – ересь. Случилось это так. Никон справедливо восстал против распространившегося тогда обычая писать иконы по латинским образцам. Его посланные позабрали иконы такого письма отовсюду, где их ни находили. Скоро после того в Москве появилась моровая язва. «Соцкие» приходили просить патриарха, чтобы он «с Москвы не ходил», но святейший показал им царский указ и уехал вместе с царским семейством. Время было ужасное. Поветрие усиливалось. Народ молился в храмах, но… один, без патриарха. И грустно было ему… 25 августа (1654 г.) в Кремле собралась толпа; принесли образ «Спас Нерукотворенный», а лик на образе скоблен; вышедшему от обедни боярину Пронскому земские люди заявили, что скоблили лик будто бы по указу патриарха, а владельцу иконы было видение, чтобы мирским людям за такое поругание стать; из толпы слышались голоса: «на всех ныне пришел гнев Божий за такое поругание, так делали иконоборцы»; и еще: «патриарху пристойно бы быть в Москве и молиться о православных, а он Москву покинул». Пронскому плохо удавалось успокоить толпу. Не смотря на это, по возвращении в Москву Никон снова нашел нужным затронуть вопрос об иконах латинского письма… в сильной проповеди в неделю православия (1655 г.). И вот, впоследствии, при оставлении престола, Никону пришлось вспоминать, что народ называл его иконоборцем и хотел камением побить.

Таким образом, вот при каких внешних условиях противление п. Никону обозначалось уже тут и там зловещим заревом. Но оно не могло обратиться в бурный пожар, пока Никон оставался на своем престоле. Противники п. Никона поняли это очень рано. Неронов, имевший большие связи в самой Москве, еще в 1653 г. пред целым собором сказал Никону: «будет время и сам с Москвы побежишь по Божию изволению». С этою мыслью сильный противник патриарха не расставался пока она не осуществилась. А осуществление её было возможно, вследствие той вражды, какую питали к Никону бояре, того сочувствия, какое было у самого Алексея Михайловича, – если не старине, то главным её защитникам. Для гордых бояр казалось оскорблением то, что Никон возвышался над всеми ими своею близостью к государю и повелительно обходился с ними. Во имя своих вельможных прав они всячески старались лишить Никона царского благоволения, на котором зиждилось его могущество. Происходившие между царем и патриархом размолвки оканчивались примирением, но лишь в то время, пока царь был юношей. Но юность проходила; с каждым годом царь мужал и становился зрелее; проведя почти два года на войне, он успел довольно отвыкнуть от Никона, приобрел более опытности и знания людей; успехи войны покрыли царя славою; он сделался чувствительнее к прерогативам своей власти. Кто интересовался, подметили это. Тот, который сряду после первого столкновения с Никоном не переставал и устно и письменно внушать государю, будто бы «его величество» от патриарха «ни во что поставляется», – бывший Казанский протопоп теперь еще раз напомнил об этом царю (12 января 1658 г.). Дело было в церкви, пред богослужением по случаю именин царевны, когда Никон стал облачаться. Царь подошел к Неронову и сказал: «не удаляйся от нас, старец Григорий»! А Григорий в ответ: «доколе тебе, государь, терпеть такому врагу Божию? Смутил он всею русскою землею и твою царскую честь попрал». Старец указывал на патриарха. Государь устыдился и отошел. Очевидно, слова Неронова произвели на слабохарактерного царя свое действие. После этого дело пошло к развязке. 6 июля царь не пригласил Никона на обед, данный в честь прибывшего в Москву грузинского царевича Теймураза, и не дал удовлетворения патриарху за нанесенное при этом оскорбление его посланному; 8 июля, в праздник Казанской иконы Богоматери, не пришел, против обычая, к богослужению, которое совершал патриарх; а 10 июля прислал сказать последнему, что он гневается на него за то, что тот «пишется великим государем», и чтобы впредь, он, патриарх, так не величался. В тот же день Никон решил оставить Москву и скоро удалился в Воскресенский монастырь.

Удаление Никона от дел правления было большим несчастьем и для него самого, и для Церкви. Дело Никона не погибло; начатое им продолжалось и по его «отшествии». Печатный двор все время (1659–1666 г.г.) работал в никоновском направлении. Печатались книги разного содержания, в том числе и богослужебные, причем большею частью повторялись никоновские исправленные издания, – лишь иногда с некоторыми изменениями, то в содержании, то только в тексте. При издании книг, при Никоне не печатавшихся, заботились «еже бы не порушитися чину греческому»; иногда (Часослов 1663 г.), кроме древних греческих, руководились сербскими книгами, а также славянскими – древними и отчасти «печатными». Книги издавались «повелением тишайшего, благословением же митрополитов, архиепископов и епископов». Таким образом как светская, так и духовная власть прямо не отрицала ни нужды исправления наших книг, ни правильности исправленных обрядов, и даже прямо защищала то и другое в особых статьях. Но у п. Никона много было личных врагов. Сам бывший «собинный друг» Никона теперь вел с ним соблазнительную распрю. Он даже подпал под влияние злейших врагов Никона – бояр. И в среде иерархии были лица, питавшие особенное недружелюбие к Никону. В этом крылось весьма печальное последствие для Церкви. Того, чтобы противники церковных исправлений достигли осуществления своих желаний, не случилось, но случилось то, что они, прежде высланные из Москвы, теперь были возвращены, получили свободу для своей деятельности, приобрели себе множество учеников и учениц, и произвели страшные смуты в народе и духовенстве.

По удалении Никона местоблюстительство патриаршего престола было вручено крутицкому митрополиту Питириму. Враг Никона, он был «любим» ревнителям недавней старины, как «державшийся обычая отцы преданнаго». Является к нему Неронов. Питирим любезно принимает посетителя, хотя тот пришел и не вовремя. Неронов открывает Питириму, что будто бы ему было видение Спасителя, повелевшего служить по «древним» Служебникам. Питирим ответил: «верю, отче: может Господь творить преславная». Неронов действует решительнее. Он подает (в 1659 г.) царю челобитную о том, чтобы Никон, как можно скорее, был низложен, а на его место был назначен другой; в феврале следующего (1660) года, действительно, состоялся собор по делу об оставлении Никоном кафедры. Недовольный этим, Неронов снова бьет челом самодержцу, чтобы быть собору для рассуждения уже не о Никоне, а «о исправлении церковном». Неронов при этом настаивал, чтобы не обращаться за советом к восточным патриархам, по указанию которых Никон взялся за свое дело. Очевидно, Неронов, озираясь вокруг, крепко надеялся, что при этом условии возвращение к старым порядкам возможно. В 1664