году Вологодский архиепископ сделал на Неронова донос, причем на допросе выяснилось, что обвиняемый чинит «раскол и раздор», – и однако от делавших допрос митрополитов Неронов не подучил замечания.

По проискам бояр, указом государя был возвращен из ссылки Аввакум. 11 лет не был в Москве протопоп. Теперь его приняли здесь «яко ангела». И царь, и бояре очень рады были ему. Царь позвал к себе и милостиво спросил: «здорово ли, протопоп, живешь»? – «Жив Господь, жива душа моя, царь-государь, отвечал Аввакум: а впредь что Бог изволит». – За царем и все бояре челом да челом протопопу. Ему дали помещение в Кремле и предлагали место в царские духовники, оделяли также деньгами щедрою рукою и разными подарками: «всяк тащил всячиною». Только уговаривали при этом пока «молчать». И Аввакум «потешил»: полгода жил покойно. Но видя, что старое «церковное» не возвращается, «паки заворчал». Он подал царю челобитную, чтобы царь «старое благочестие взыскал», а «новые Служебники отложил, да и все никоновы затейки». Раздалась и устная бранная проповедь бывшего Юрьевского протопопа: ходил к боярину Ртищеву «браниться с отступниками», бывал у царского духовника и прежнего друга своего Илариона архиепископа рязанского, посещал дома знатных бояр, народу проповедовал на улицах и стогнах града. В короткое время проповедник успел «прельстить» многих; даже очень многие совсем не стали и в церкви ходить. Недовольствуясь этим, Аввакум подал царю «моленейцо», в котором рекомендовал своих видных сторонников на свободные тогда епископские кафедры. Само собою разумеется, что этим он чувствительно затронул властей и власти стали «гневаться» на Аввакума. Ссылаясь на то, что Аввакум «церкви запустошил», власти просили царя снова выслать протопопа из Москвы. Протопопа действительно повезли в Пустозерск, но до Пустозерска он не доехал, будучи оставлен жить на Мезени, – конечно, с дозволения царя, который, уступив настояниям «властей», сам поспешил поправить дело – тем, что посоветовал Неронову просить за Аввакума.

Кроме Аввакума, были возвращены из Сибири романоборисоглебский поп Лазарь, известный своим сочинением против новоисправленных книг, и его «способник» подьяк Феодор. Они так дерзко заявили свое «неистовое прекословие», что их потребовалось сослать в Пустозерск. Были в Москве в это время и другие, и очень видные, ревнители «старины», частью из белого духовенства, а больше – монашествующие. Феодор, диакон Благовещенского собора, заслуженно пользовавшийся в обществе репутацией многосведущего человека, сначала служил по исправленным Служебникам: познакомившись с сообщниками Аввакума, он сам убедился и другим стал внушать, что «новопечатные книги неправы». Феоктист, игумен московского Златоустова монастыря, проживал у Неронова в качестве ученика еще в Каменском монастыре. Живя, затем, в Игнатьевой пустыни, Переславле-Залесском, Москве и Вятке, он везде усердно занимался списыванием сочинений, направленных против исправленных книг, получая их от разных лиц – и открыто стоявших за «старину», и сочувствовавших ей, даже от архиереев, и тем не мало послужил расколу. Спиридон, архимандрит Покровского, что за Яузой, монастыря, по происхождению из дворянской фамилии Потемкиных, знавший язык греческий, латинский и польский и слывший вообще за «мужа мудра», известный самому царю, который даже, говорят, предлагал Спиридону новгородскую кафедру, – был столь «великий поборник по старом благочестии», что готов был лучше идти на виселицу, чем «на новые книги»; в защиту старых книг и обрядов он написал несколько слов. Серапион, уставщик Симонова монастыря, сочинял какие-то «хульные писания» на Церковь и вел устные беседы с греком Афанасием, митрополитом иконийским.

Трудно перечислить всех принадлежавших тогда в Москве к аввакумовскому обществу. Без сомнения, оно было велико и состояло из лиц разных сословий. Тут были, между прочим, и люди особого образа жизни. Это – юродивые. Юродство ценилось тогда высоко; пред такими лицами останавливались с благоговением и все уважали их. Естественно, деятельность юродивых на пользу раскола сопровождалась громадным успехом. Имена некоторых юродивых особенно памятны в истории возникновения раскола. Таковы: «блаженный Киприан, многострадальный Феодор и трудник неленостен Афанасий». Так величает их Феоктист. Он даже такой ревнительнице раскола, как боярыня Морозова, этих «странных» внушал почитать «яко ангелы», «вменяя глаголы их», как «смыслящих церкви благое», за «глаголы» самого Бога. Феодор, юрод по обещанию, «крепок подвиг» имел и был известен царю. До встречи с Аввакумом Феодор «еще маленько знал о новизнах» и даже держал у себя Псалтирь «новых печатей». Протопоп открыл глаза юродивому: «подробно рассказал про новые книги». «Он же, Феодор, схватив книгу, тотчас и в печь кинул, да и проклял всю новизну». И с тех пор, до самой смерти, «горячо» ратовал за мнимостарое. На все был способен этот Феодор; сам «богатырь» удивлялся ему и пользовался им в нужных случаях. Раз послал его подать царю челобитную о «старом благочестии», когда тот поедет. Феодор смело подбежал к царской карете; царь и руку протягивал за челобитной, и хотя «в тесноте не достал», но, придя к обедне, велел привести юродивого и принял челобитную прямо из рук его. Феодор поспешил к Аввакуму и «потащил» его в церковь; там «стал пред царем юродством шаловать». Царь осердился и распорядился отсылкой Феодора в Чудов под присмотр. Юродствуя, Феодор зашел в монастыре в хлебню, залез в жаркую печь, в которой только что пеклись хлебы, собирать крохи и ел. Донесли царю; тот велел отпустить Феодора. Очевидно, с такими людьми, как Феодор, ничего нельзя было сделать. Не менее Феодора известен был Москве и самому царю Киприан юродивый. Часто бегал он за царской колесницей и кричал: «добро бы, самодержавный, на древнее благочестие вступити»! Подавал также лично царю аввакумовские челобитные. На улицах, рынках, в местах заключения, везде Киприан «свободно укорял новопреданные догматы», пока не был казнен. Аввакум говорит, что «хорош был и Афанасьюшко» юродивый. «Ревнив был» и этот ученик и сын духовный Аввакума, хотя «Феодора смирнее и в подвиге маленько покороче». И в предсмертные минуты он не переставал «обличать» мнимое «отступление» от православия.

Кроме учеников, в Москве осталось у Аввакума не мало и учениц. Женщина всегда была великой силою в русском расколе. Не даром и пословица очень рано сложилась, что в расколе «что ни – баба, то – толк». Особенно большое значение имела женщина при возникновении раскола. По понятиям того времени, женщина не считалась в отношении мужчины ровной половиною, а полагалась за величину меньшую, за малолетка. Отсюда одному мужчине принадлежали интересы общественности; один он обладал правом жить в обществе, жить общественно. Женщине же оставалась обязанность жить дома, жить семейно, быть человеком исключительно домашним. Зато здесь, в устроении домашней жизни, женщина пользовалась полной свободой; затворница терема была его властною распорядительницею. Как же созидала женщина домашний быт, по какому идеалу? Она обязана